среда, 26 июня 2013 г.

Книги Константина Паустовского

Константин Георгиевич писал свои романы для взрослых. Но есть у него несколько произведений для детей: “Растрепанный воробей”, “Стальное колечко”, “Дремучий медведь”, “Теплый хлеб” и др. В каждом настоящем писателе живет учитель. К. Г. Паустовский считал, что смысл литературы заключается в том,  чтобы звать людей к прекрасному. Писатель хотел, чтобы читатели его произведений были добрыми, любили окружающий мир, чувствовали родство с ним и готовность в любой момент прийти на помощь. Поэтому любимый герой его сказок - человек отзывчивый, чуткий, с добрым и милым сердцем. Мы живём в мире, где много жестокости, зла, равнодушия, но христианские заповеди учат нас любить и прощать. Старые мудрые люди говорят: "Лучше подавать, чем просить". Помоги человеку добрым словом, добрым делом, и настанет время, когда и тебе тоже помогут.


Константин Георгиевич Паустовский

                                Теплый хлеб


    Когда   кавалеристы  проходили  через  деревню  Бережки,  немецкий  снаряд разорвался  на околице и ранил в ногу вороного коня. Командир оставил раненого коня  в  деревне,  а  отряд  ушёл  дальше,  пыля и позванивая удилами, - ушёл, закатился за рощи, за холмы, где ветер качал спелую рожь. 
    Коня  взял  к  себе мельник Панкрат. Мельница давно не работала, но мучная пыль  навеки  въелась  в  Панкрата.  Она  лежала серой коркой на его ватнике и картузе.  Из-под  картуза посматривали на всех быстрые глаза мельника. Панкрат был скорый на работу, сердитый старик, и ребята считали его колдуном. 
    Панкрат  вылечил  коня. Конь остался при мельнице и терпеливо возил глину, навоз и жерди - помогал Панкрату чинить плотину. 
    Панкрату  трудно  было  прокормить  коня,  и  конь  начал ходить по дворам побираться.  Постоит,  пофыркает,  постучит  мордой в калитку, и, глядишь, ему вынесут  свекольной  ботвы,  или чёрствого хлеба, или, случалось даже, сладкую морковку.  По  деревне  говорили,  что  конь ничей, а вернее - общественный, и каждый  считал  своей  обязанностью  его  покормить. К тому же конь - раненый, пострадал от врага. 
    Жил  в  Бережках  со  своей  бабкой мальчик Филька, по прозвищу "Ну Тебя". Филька  был  молчаливый,  недоверчивый,  и любимым его выражением было: "Да ну тебя!".  Предлагал ли ему соседский мальчишка походить на ходулях или поискать позеленевшие  патроны,  Филька отвечал сердитым басом: "Да ну тебя! Ищи сам!". Когда бабка выговаривала ему за неласковость, Филька отворачивался и бормотал: "Да ну тебя! Надоела!". 
    Зима  в этот год стояла тёплая. В воздухе висел дым. Снег выпадал и тотчас таял.  Мокрые  вороны  садились  на  печные трубы, чтобы обсохнуть, толкались, каркали  друг  на  друга.  Около мельничного лотка вода не замерзала, а стояла чёрная, тихая, и в ней кружились льдинки. 
    Панкрат починил к тому времени мельницу и собирался молоть хлеб, - хозяйки жаловались,  что  мука  кончается,  осталось  у каждой на два-три дня, а зерно лежит немолотое. 
    В один из таких тёплых серых дней раненый конь постучал мордой в калитку к Филькиной  бабке.  Бабки  не было дома, а Филька сидел за столом и жевал кусок хлеба, круто посыпанный солью. 
    Филька  нехотя  встал,  вышел за калитку. Конь переступил с ноги на ногу и потянулся  к  хлебу.  "Да ну тебя! Дьявол!" - крикнул Филька и наотмашь ударил коня  по губам. Конь отшатнулся, замотал головой, а Филька закинул хлеб далеко в рыхлый снег и закричал: 
    - На  вас  не  напасёшься, на христорадников! Вон твой хлеб! Иди копай его мордой из-под снега! Иди копай! 
    И вот после этого злорадного окрика и случились в Бережках те удивительные дела,  о  каких  и сейчас люди говорят, покачивая головами, потому что сами не знают, было ли это или ничего такого и не было. 
    Слеза  скатилась  у  коня из глаз. Конь заржал жалобно, протяжно, взмахнул хвостом,  и  тотчас  в  голых  деревьях,  в  изгородях  и печных трубах завыл, засвистел  пронзительный  ветер,  вздул  снег,  запорошил Фильке горло. Филька бросился  обратно в дом, но никак не мог найти крыльца - так уже мело кругом и хлестало  в  глаза. Летела по ветру мёрзлая солома с крыш, ломались скворечни, хлопали  оторванные  ставни.  И  всё  выше  взвивались  столбы  снежной пыли с окрестных полей, неслись на деревню, шурша, крутясь, перегоняя друг друга. 
    Филька  вскочил  наконец  в  избу, припёр дверь, сказал: "Да ну тебя!" - и прислушался. Ревела, обезумев, метель, но сквозь её рев Филька слышал тонкий и короткий  свист  -  так свистит конский хвост, когда рассерженный конь бьёт им себя по бокам. 
    Метель  начала затихать к вечеру, и только тогда смогла добраться к себе в избу  от  соседки  Филькина  бабка.  А к ночи небо зазеленело, как лёд, звёзды примёрзли  к  небесному своду, и колючий мороз прошёл по деревне. Никто его не видел,  но  каждый  слышал  скрип  его  валенок по твёрдому снегу, слышал, как мороз, озоруя, стискивал толстые брёвна в стенах, и они трещали и лопались. 
    Бабка,  плача, сказала Фильке, что наверняка уже замёрзли колодцы и теперь их  ждёт  неминучая  смерть.  Воды нет, мука у всех вышла, а мельница работать теперь не сможет, потому что река застыла до самого дна. 
    Филька  тоже  заплакал  от страха, когда мыши начали выбегать из подпола и хорониться  под печкой в соломе, где ещё оставалось немного тепла. "Да ну вас! Проклятые!"  -  кричал  он  на  мышей,  но  мыши  всё лезли из подпола. Филька забрался на печь, укрылся тулупчиком, весь трясся и слушал причитания бабки. 
    - Сто  лет  назад  упал  на  нашу  округу такой же лютый мороз, - говорила бабка.  -  Заморозил колодцы, побил птиц, высушил до корня леса и сады. Десять лет  после  того  не  цвели  ни  деревья,  ни  травы. Семена в земле пожухли и пропали.  Голая  стояла  наша  земля. Обегал её стороной всякий зверь - боялся пустыни. 
    - Отчего же стрясся тот мороз? - спросил Филька. 
    - От  злобы  людской,  -  ответила  бабка. - Шёл через нашу деревню старый солдат,  попросил  в  избе  хлеба, а хозяин, злой мужик, заспанный, крикливый, возьми  и дай одну только чёрствую корку. И то не дал в руки, а швырнул на пол и  говорит: "Вот тебе! Жуй!". - "Мне хлеб с полу поднять невозможно, - говорит солдат.  -  У меня вместо ноги деревяшка." - "А ногу куда девал?" - спрашивает мужик.  "Утерял  я  ногу  на  Балканских горах в турецкой баталии", - отвечает солдат.  "Ничего.  Раз дюже голодный - подымешь, - засмеялся мужик. - Тут тебе камердинеров  нету".  Солдат покряхтел, изловчился, поднял корку и видит - это не хлеб, а одна зелёная плесень. Один яд! Тогда солдат вышел на двор, свистнул -  и  враз сорвалась метель, пурга, буря закружила деревню, крыши посрывала, а потом ударил лютый мороз. И мужик тот помер.
    - Отчего же он помер? - хрипло спросил Филька.
    - От охлаждения сердца, - ответила бабка, помолчала и добавила: - Знать, и нынче завелся в Бережках дурной человек, обидчик, и сотворил злое дело. Оттого и мороз. 
    - Чего  ж  теперь  делать, бабка? - спросил Филька из-под тулупа. - Неужто помирать? 
    - Зачем помирать? Надеяться надо. 
    - На что?
    - На то, что поправит дурной человек своё злодейство.
    - А как его исправить? - спросил, всхлипывая, Филька.
    - А об этом Панкрат знает, мельник. Он старик хитрый, учёный. Его спросит и надо. Да неужто в такую стужу до мельницы добежишь? Сразу кровь остановится. 
    - Да ну его, Панкрата! - сказал Филька и затих. 
    Ночью  он  слез  с  печи. Бабка спала, сидя на лавке. За окнами воздух был синий, густой, страшный. 
    В  чистом  небе над осокорями стояла луна, убранная, как невеста, розовыми венцами. 
    Филька запахнул тулупчик, выскочил на улицу и побежал к мельнице. Снег пел под ногами, будто артель весёлых пильщиков пилила под корень берёзовую рощу за рекой.  Казалось, воздух замёрз и между землёй и луной осталась одна пустота - жгучая  и  такая ясная, что если бы подняло пылинку на километр от земли, то и её было бы видно и она светилась бы и мерцала, как маленькая звезда. 
    Чёрные   ивы   около  мельничной  плотины  поседели  от  стужи.  Ветки  их поблёскивали, как стеклянные. Воздух колол Фильке грудь. Бежать он уже не мог, а тяжело шёл, загребая снег валенками. 
    Филька  постучал в окошко Панкратовой избы. Тотчас в сарае за избой заржал и  забил  копытом  раненый  конь.  Филька охнул, присел от страха на корточки, затаился. Панкрат отворил дверь, схватил Фильку за шиворот и втащил в избу. 
    - Садись к печке, - сказал он.- Рассказывай, пока не замёрз. 
    Филька, плача, рассказал Панкрату, как он обидел раненого коня и как из-за этого упал на деревню мороз. 
    - Да-а,  -  вздохнул  Панкрат,  - плохо твоё дело! Выходит, что из-за тебя всем пропадать. Зачем коня обидел? За что? Бессмысленный ты гражданин! 
    Филька сопел, вытирал рукавом глаза. 
    - Ты  брось реветь! - строго сказал Панкрат. - Реветь вы все мастера. Чуть что  нашкодил  - сейчас в рёв. Но только в этом я смысла не вижу. Мельница моя стоит,  как  запаянная  морозом  навеки,  а  муки  нет,  и воды нет, и что нам придумать - неизвестно. 
    - Чего же мне теперь делать, дедушка Панкрат? - спросил Филька. 
    - Изобрести  спасение  от стужи. Тогда перед людьми не будет твоей вины. И перед  раненой  лошадью - тоже. Будешь ты чистый человек, весёлый. Каждый тебя по плечу потреплет и простит. Понятно? 
    - Понятно, - ответил упавшим голосом Филька. 
    - Ну, вот и придумай. Даю тебе сроку час с четвертью. 
    В сенях у Панкрата жила сорока. Она не спала от холода, сидела на хомуте - подслушивала.  Потом  она  боком,  озираясь,  поскакала  к  щели  под  дверью. Выскочила  наружу,  прыгнула  на  перильца и полетела прямо на юг. Сорока была опытная, старая и нарочно летела у самой земли, потому что от деревень и лесов всё-таки  тянуло  теплом  и  сорока  не боялась замёрзнуть. Никто её не видел, только  лисица  в осиновом яру высунула морду из норы, повела носом, заметила, как тёмной тенью пронеслась по небу сорока, шарахнулась обратно в нору и долго сидела,  почёсываясь  и  соображая:  куда ж это в такую страшную ночь подалась
сорока? 
    А Филька в это время сидел на лавке, ёрзал, придумывал. 
    - Ну,  -  сказал  наконец  Панкрат, затаптывая махорочную цигарку, - время твоё вышло. Выкладывай! Льготного срока не будет. 
    - Я,  дедушка  Панкрат,  -  сказал Филька, - как рассветёт, соберу со всей деревни  ребят. Возьмём мы ломы, пешни, топоры, будем рубить лёд у лотка около мельницы, покамест не дорубимся до воды и не потечёт она на колесо. Как пойдёт вода,  ты  пускай  мельницу!  Повернёшь колесо двадцать раз, она разогреется и начнёт молоть. Будет, значит, и мука, и вода, и всеобщее спасение. 
    - Ишь  ты,  шустрый  какой!  - сказал мельник, - Подо льдом, конечно, вода есть. А ежели лёд толщиной в твой рост, что ты будешь делать? 
    - Да ну его! - сказал Филька. - Пробьём мы, ребята, и такой лёд! 
    - А ежели замёрзнете? 
    - Костры будем жечь. 
    - А  ежели  не согласятся ребята за твою дурь расплачиваться своим горбом? Ежели скажут: "Да ну его! Сам виноват - пусть сам лёд и скалывает". 
    - Согласятся! Я их умолю. Наши ребята - хорошие. 
    - Ну,  валяй  собирай  ребят.  А я со стариками потолкую. Может, и старики натянут рукавицы да возьмутся за ломы. 
    В  морозные  дни  солнце  восходит  багровое, в тяжёлом дыму. И в это утро поднялось  над  Бережками  такое солнце. На реке был слышен частый стук ломов. Трещали  костры.  Ребята и старики работали с самого рассвета, скалывали лёд у мельницы.  И  никто  сгоряча  не  заметил,  что  после полудня небо затянулось низкими  облаками  и  задул  по  седым  ивам  ровный  и  тёплый ветер. А когда заметили,  что  переменилась  погода,  ветки  ив  уже оттаяли, и весело, гулко зашумела за рекой мокрая берёзовая роща. В воздухе запахло весной, навозом. 
    Ветер дул с юга. С каждым часом становилось всё теплее. С крыш падали и со звоном разбивались сосульки.     
Вороны  вылезли  из-под  застрех  и  снова  обсыхали на трубах, толкались, каркали. 
    Не было только старой сороки. Она прилетела к вечеру, когда от теплоты лёд начал  оседать,  работа  у мельницы пошла быстро и показалась первая полынья с тёмной водой. 
    Мальчишки  стащили треухи и прокричали "ура". Панкрат говорил, что если бы не  тёплый  ветер,  то,  пожалуй,  и  не обколоть бы лёд ребятам и старикам. А сорока  сидела  на  раките над плотиной, трещала, трясла хвостом, кланялась на все  стороны  и  что-то  рассказывала,  но  никто, кроме ворон, её не понял. А сорока рассказывала, что она долетела до тёплого моря, где спал в горах летний ветер,  разбудила  его,  натрещала ему про лютый мороз и упросила его прогнать этот мороз, помочь людям. 
    Ветер  будто  бы  не  осмелился  отказать ей, сороке, и задул, понёсся над полями, посвистывая и посмеиваясь над морозом. И если хорошенько прислушаться, то уже слышно, как по оврагам под снегом бурлит-журчит тёплая вода, моет корни брусники, ломает лёд на реке.
    Всем  известно,  что  сорока  -  самая  болтливая птица на свете, и потому вороны  ей  не  поверили  -  покаркали только между собой: что вот, мол, опять завралась старая. 
    Так  до  сих  пор никто и не знает, правду ли говорила сорока, или всё это она  выдумала  от хвастовства. Одно только известно, что к вечеру лёд треснул, разошёлся,  ребята  и  старики  нажали  - и в мельничный лоток хлынула с шумом вода.
    Старое  колесо  скрипнуло  -  с  него  посыпались  сосульки  -  и медленно повернулось.  Заскрежетали  жернова, потом колесо повернулось быстрее, и вдруг вся  старая  мельница  затряслась, заходила ходуном и пошла стучать, скрипеть, молоть зерно.









Комментариев нет:

Отправить комментарий