воскресенье, 19 января 2014 г.

Иван Шмелев. "Лето Господне". Крещение

Б. Кустодиев. Зима.
Крещенское водосвятие. 1921
«...Ни свет, ни  заря, еще со свечкой  ходят,  а уже  топятся в доме  печи, жарко  трещат  дрова,  -  трескучий  мороз,  должно быть.  В  сильный  мороз березовые дрова весело трещат, а когда разгорятся  - начинают гудеть и петь. Я сижу в  кроватке и смотрю из-под одеяла, будто из теплой норки, как весело полыхает печка, скачут  и  убегают  тени. Слышу, как грохаются дрова в передней, все подваливают  топить. Дворник радостно говорит -  сипит: «во, прихватило-то...  не  дыхнешь». Отец  кричит, голос  такой веселый: «жарчей  нажаривай, под тридцать градусов подкатило!» Всем весело, что такой мороз. Входит Горкин, мягко ступает в валенках, и тоже весело говорит «Мо-роз  нонче... крещенский самый»

Все запушило  инеем. Бревна  сараев  и  амбара совсем  седые. Вбитые  костыли  и гвозди,  петли  творил,  и скобы кажутся  мне  из  снега.  Бельевые  веревки запушились. Невысокое  солнце  светит   на  лесенку  амбара,  по  которой  взбегают плотники. Вытаскивают «ердань»,  - балясины  и шатер с крестями, - и валят в сани,  везти на Москва-реку. Все в толстых полушубках, прыгают  в  валенках, шлепают рукавицами с мороза, сдирают с усов сосульки. И через стекла слышно, как  хлопают  гулко  доски,  скрипит  снежком.  В доме курят «монашками», для духа. В  передней  -   граненый  кувшин,  крещенский:  пойдут   за  святой  водой. Прошлогоднюю воду в колодец выльют, - чистая,  как слеза!

 - Горкин, милый... - говорю я, - не окунайся завтра, мороз трескучий...
- Да я с того веселей стану... душе укрепление, голубок!
     Он   умывает   меня   святой   водой,   совсем   ледяной,   и   шепчет «крещенская-богоявленская,  смой нечистоту, душу  освяти, телеса очисти,  во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа».
     -  Как  снежок  будь  чистый,  как  ледок крепкой, - говорит он, утирая суровым полотенцем, - темное совлекается, в светлое облекается... - дает мне сухой просвирки и велит запивать водицей. Потом кутает потеплей и ведет ставить крестики во дворе, «крестить». На Великую  Пятницу ставят кресты "страстной" свечкой,  а  на Крещенье мелком - снежком. Ставим  крестики на  сараях, на  коровнике,  на  конюшне,  на  всех дверях. 

Впервые везут  меня  на  ердань,  смотреть. С Каменного моста видно  на снегу  черную толпу,  против Тайницкой Башни. Отец спрашивает - хороша ердань наша? На расчищенном синеватом льду стоит  на четырех столбиках, обвитых елкой, серебряная  беседка  под золотым крестом.  Под ней -  прорубленная во  льду ердань. Отец сводит меня на лед и ставит  на ледяную  глыбу, чтобы  получше видеть. Из-под кремлевской  стены, розовато-седой с морозу, несут иконы, кресты, хоругви, и выходят серебряные священники, много-много. В солнышке все блестит - и ризы, и иконы, и золотые куличики архиереев - митры. Долго выходят из-под Кремля священники,  светлой лентой, и голубые певчие.  Валит за  ними по сугробам великая  черная толпа, поют  молитвы, гудят  из Кремля колокола.  Не видно,  что у  ердани,  только доносит пение да  выкрик протодиакона. Говорят  -  "погружают крест!". Слышу знакомое  - "Во Иорда-а-не...  крещающуся  Тебе, Господи-и..."  -  и  вдруг, грохает из пушки. Отец кричит - "пушки, гляди,  палят!"  -  и  указывает  на башню. Прыгают из зубцов черные клубы дыма, и из них молнии... и - ба-бах!.. И радостно, и страшно. Крестный ход уходит назад под стены. Стреляют долго. 
Отец подводит меня к избушке, из которой идет дымок: это теплушка наша, совсем около ердани. И я вижу такое странное... бегут голые по соломке! Узнаю Горкина, с простынькой, Федю-бараночника, потом Павел Ермолаич, огородник, хромой старичок какой-то, и еще незнакомые... Отец тащит меня к ердани. Горкин, худой и желтый, как мученик ребрышки все видать, прыгает со ступеньки в прорубь, выскакивает и окунается, и опять... а за ним еще, с уханьем Антон Кудрявый подбегает с лоскутным одеялом, другие плотники тащат Горкина из воды, Антон накрывает одеялом и рысью несет в теплушку, как куколку. "Окрестился, - весело говорит отец. - Трите его суконкой, да покрепче! - кричит он в окошечко теплушки. - Идем на портомойню скорей, Косой там наш дурака валяет".

Портомойня недалеко. Это плоты во льду, лед между ними вырублен, и стоит на плотах теплушка. Говорят - Ледовик приехал, разоблачается. Мы входим в дверку. Дымит печурка. Отец здоровается с толстым человеком, у которого во рту сигара. За рогожкой раздевается Василь-Василич. Толстый и есть самый Ледовик Карлыч, немец. Лицо у него нестрашное, борода рыжая, как и у нашего Косого. Пашка несет столик со счетами на плоты. Косой кряхтит что-то за рогожкой, - может быть, исхитряется? Ледовик спрашивает - "котофф?" Косой говорит - "готов-с", вылезает из-под рогожи и прикрывается. И он толстый, как Ледовик, только живот потоньше, и тоже, как Ледовик, блестит. Ледовик тычет его в живот и говорит удивленно-строго: "а-а... ти такой?!" А Василь-Василич ему смеется: "такой же, Ледовик Карлыч, как и вы-с!" И Ледовик смеется и говорит: "лядно, карашо". Тут подходит к отцу высокий, худой мужик в рваном полушубке и говорит: "дозвольте потягаться, как я солдат... на Балканах вымерз, это мне за привычку... без места хожу, может, чего добуду?" Отец говорит - валяй. Солдат вмиг раздевается, и все трое выходят на плоты. Пашка сидит за столиком, один палец вылез из варежки, лежит на счетах. Конторщик немца стоит с часами. Отец кричит - "раз, два, три... вали!" Прыгают трое враз. Я слышу, как Василь-Василич перекрестился - крикнул - "Господи, благослови!". Пашка начал пощелкивать на счетах - раз, два, три... На черной дымящейся воде плавают головы, смотрят на нас и крякают. Неглубоко, по шейку. Косой отдувается, кряхтит: "ф-ух, ха-ра-шо... песочек..." Ледовик тоже говорит - "ф-о-шень карашо... сфешо". А солдат барахтается, хрипит: "больно тепла вода, пустите маненько похолодней!" Все смеются. Отец подбадривает - "держись, Василья, не удавай!". А Косой весело - "в пу... пуху сижу!". Ледовика немцы его подбадривают, лопочут, народ на плоты ломится, будочник прибежал, все ахают, понукают - "ну-ка, кто кого?". Пашка отщелкивает - "сорок одна, сорок две..." А они крякают и надувают щеки. У Косого волосы уж стеклянные, торчками. Слышится - ффу-у- у-ффу-у... "Что, Вася, - спрашивает отец, - вылезай лучше от греха, губы уж прыгают?" - "Будь-п-кой-ны-с, - хрипит Косой, - жгет даже, чисто на по полке па... ппарюсь..." А глаз выпучен на меня, и страшный. Солдат барахтается, будто полощет там, дрожит синими губами, сипит - "го... готовьте... деньги... ффу... немец-то по синел...". А Пашка выщелкивает - "сто пятнадцать, сто щишнадцать...". Кричат - "немец посинел!". А немец руку высунул и хрипит: "таскайте... тофольно ко-коледно..." Его выхватывают и тащат. Спина у него синяя, в полосках. А Пашка себе почокивает - "сто шишдесят одна...". На ста пятидесяти семи вытащили Ледовика, а солдат с Косым крякают. Отец уж топает и кричит: "сукин ты кот, говорю тебе, вылезай!.." - "Не-эт... до-дорвался... досижу до сорока костяшек..." Выволокли солдата, синего, потащили тереть мочалками. Пашка кричит - "сто девяносто восемь...". Тут уж выхватили и Василь-Василича. А он отпихнулся и крякает - "не махонький, сам могу...". И полез на карачках в дверку.

Крещенский вечер. Наши уехали в театры. Отец ведет меня к Горкину, а сам торопится на горы - поглядеть, как там Василь-Василич. Горкин напился малинки и лежит укутанный, под шубой. Я читаю ему Евангелие, как крестился Господь во Иордане. Прочитал - он и говорит:

- Хорошо мне, косатик... будто и я со Христом крестился, все жилки разымаются. Выростешь, тоже в ердани окунайся.

Я обещаю окунаться. Спрашиваю, как Василь-Василич исхитрился, что-то про гусиное сало говорили.

- Да вот, у лакея немцева вызнал, что свиным салом тот натирается, и надумал: натрусь гусиным! А гусиным уши натри - нипочем не отморозишь. Верней свиного и оказалось. А солдат телом вытерпел, папашенька его в сторожа взял и пятеркой наградил. А Вася водочкой своей отогрелся, Господь простит... в Зоологическом саду на горах за выручкой стоит. А Ледовика чуть жива повезли. Хитрость-то на него же и оборотилась.