понедельник, 30 сентября 2013 г.

Вера, Надежда, Любовь и мать их София


 Во втором веке от Рождества Христова в Риме жила женщина по имени София. В то время Рим был богатейшей столицей империи, подавляющее большинство жителей которой поклонялись языческим богам. 

Всего сто лет назад в городе был грандиозный пожар. Немногие решаются говорить о том, что его устроил тогдашний император – Нерон. Проще поверить в то, что это дело рук  христиан. И римляне верят, но при этом почти не представляют, кто такие христиане.  Неизвестно, чем они занимаются на своих собраниях, они крайне подозрительны, поэтому стража их преследует. Эти люди гибнут в тюрьмах и на аренах цирков, но с каждым днём их становится все больше…

Верующие во Христа стойко исповедуют свою религию и умирали с именем Иисуса Христа на устах, не отрекаются от Него перед лицом самых страшных телесных страданий. Они знают, что их ждет истинная награда на небесах. Их смерть – лишь мгновение, но оно послужит примером и основанием веры остающимся в живых сестрам и братьям.

И вот в Риме живет женщина по имени София. Она крещена, и крестила троих дочерей. Ее муж умер, и ей приходится воспитывать девочек одной. Это нелегко, но на старается изо всех сил, чтобы дать дочерям истинно христианское воспитание и насколько возможно укрепить их в вере.

Даже имена трёх сестер обозначают названия важнейших христианских добродетелей – Веры, Надежды и Любви. Наверное, это каждый день напоминает девочкам о том, какие качества нужно в себе воспитывать.

В один прекрасный день о Софии и ее дочерях рассказали императору Адриану. Это был жестокий правитель, ревностный язычник, и он терпеть не мог христиан.


Император пожелал немедленно видеть Софию и ее дочерей во дворце. Вряд ли кто-то мог противиться приказу правителя, и уж тем более слабая женщина, у которой не было даже мужа, который мог ее защитить. София повинуется приказу императора, умоляя Бога о том, чтобы он не оставил их в этот трудный час.

Она понимает, что император непременно поинтересуется, каким богам приносят жертвы она и ее дочери. Она не собирается лгать и прекрасно понимает, что последует за ее правдивым ответом.

И вот  вопрос о вере и ответ Софии:

- Я христианка – вот то драгоценное имя, коим я могу похвалиться.

Фактически этими правдивыми словами римлянка подписывает себе и дочерям смертный приговор. Но император Адриан “оказывает милость”, отправив их погостить у одной знатной женщины по имени Палладия и надеясь, что своим красноречием и хитростью она сможет убедить христианок отречься от своей веры.

Но у Палладии София день и ночь поучает дочерей и утверждает в вере, потому что  для Софии ложь неприемлема. Как она после станет смотреть в глаза тем, кого день за днем называла братьями и сестрами во Христе? Какими словами оправдается перед Господом после своей смерти? Как сможет одним словом и поступком перечеркнуть всю свою жизнь, все воспитание девочек? Какой пример подаст недавно крестившимся людям? Неужели из-за нее и ее дочерей христиан обвинят в неверности своему Богу?


И вот мать, которая всегда заботилась о своих дочерях и дала им жизнь, теперь готовит их к смерти.

- О, дочери мои прекрасные! Вспомните мои болезни при рождении вашем, вспомните труды мои, в коих я вскормила вас, вспомните слова мои, какими я учила вас страху Божию, и утешьте мать вашу в ее старости вашим мужественным исповеданием веры во Христа. Для меня будет торжество, и радость, и честь, и слава среди всех верующих, если удостоюсь я именоваться матерью мучениц, если я увижу ваше доблестное за Христа терпение, твердое исповедание Его святого имени и смерть за Него.С трудом можно представить себе, как разрывалось сердце матери, когда она произносила эти слова! Трудно, почти невозможно вынести телесную смерть своего ребенка, особенно когда знаешь, что в твоих силах предотвратить ее.

Но гораздо страшнее для Софии возможность духовной смерти хотя бы одной из дочерей, если бы она побоялась страданий и отреклась от Христа.

Дочери поняли свою мать. Мать и сестры до конца остались едины в своей вере. Они действовали в любви и взаимопонимании, и в этом была их несокрушимая сила.

Когда они снова пришли во дворец, Адриан решил поговорить с каждой девочкой отдельно. Он видел (и наверняка это подтвердили рассказы Палладии), что София точно не отречется от Христа. Но ведь её дочери еще малы, и их легче будет уговорить или в крайнем случае запугать. К тому же легче переломать отдельные соломинки, чем разломить целый веник.

Сперва правитель говорил со старшей – Верой. Она отказалась принести жертву богине Артемиде, и император велел пытать девушку. Потом была очередь Надежды. 
Адриан не пощадил и Любовь, которая была совсем ребенком. 


Софии же Адриан «милостиво» даровал жизнь. Она молча забрала тела своих дочерей и с почетом похоронила на холме за городом. Три дня София провела рядом с могилой, молясь Богу и благодаря Его за то, что Он  не дал отречься от веры, и скончалась. Христиане погребли ее тело рядом с дочерьми.
София не претерпела телесных страданий, но можно представить себе, как терзалось её сердце, когда она видела муки любимых дочерей и боялась, как бы они не отступили от Христа.

«…Эти подвиги превосходят всякое естество и всякий порядок вещей, чтобы ты убедился, что это – дела благодати Божией», – писал Иоанн Златоуст о пытках, которым подвергали христиан.

Матери и трем сестрам удалось вынести муки и до конца остаться верными христианками. К этому подвигу их подготовило мудрое воспитание матери. Удержаться помогла искренняя вера, крепкая надежда и нелицемерная любовь. Четыре добродетели, имена которых носили эти мужественные христианки.



Поздравляем!


воскресенье, 29 сентября 2013 г.

Ваше место в семье


Перед вами три цветка. Вам надо дорисовать картинку, придать ей композиционно завершённый вид. Разумеется, особое внимание следует уделить таким важным деталям, как стебель, листья и прочее, то есть всему тому, без чего цветы не могут существовать. Весь остальной фон – на ваше усмотрение.

Обратите внимание на последовательность ваших действий. Тот цветок, который вы нарисовали первым, - это вы, ваше мироощущение. Именно он покажет вам, какое место вы отводите себе в своей семье, как вы себя чувствуете среди своих близких. Остальные цветы и фон – это ваше представление о том, какой должна быть семья.
Посмотрите на длину стеблей, дорисованных вами каждому цветку. Если самый длинный стебель принадлежит вашему цветку, то это говорит о том, что вы ощущаете себя самой важной  и нужной персоной в своей семье, главой и хозяином. Если при этом вы выбрали для себя центральный цветок, то это прямо свидетельствует о вашей эгоистичности и душевной глухоте, нечуткости. Скорее всего, только вам хорошо в вашей семье, а вот вашим домочадцам приходится несладко. Вероятно, вы играете роль домашнего деспота или держите всех в напряжении иными способами (шантажируя своим мнимым нездоровьем или играя на жалости).
Если все три стебля одинаковой длины, то это значит, что вы за равноправие отношений в семье. В вашем семейном кругу царит доверительная и теплая атмосфера, дом для вас имеет первостепенное значение.
Если стебель вашего цветка самый короткий, то это  говорит о том, что вы не ощущаете себя в семье полноправным членом, вам плохо с вашими близкими, вашу волю и чувства постоянно подавляют, стараются сделать из вас другого человека. Семья для вас – то место, куда вы приходите после работы и где имеете еду и постель, не больше.
Листья на стеблях говорят об искренности ваших отношений с домочадцами. Чем их больше, тем приятнее вам находиться в кругу семьи, тем с большей нежностью вы относитесь к своим близким. Если же листьев мало, то это говорит о том, что вы нуждаетесь в ласке и понимании своих родных, ноне всегда находите у них поддержку. 
Полное отсутствие листьев на стеблях цветов – у вас холодные отношении в семье, но вы не теряете надежды изменить ситуацию к лучшему.
Если вы поставили цветы в вазу, то это значит, что семья для вас не имеет первостепенного значения, вы вполне могли прожить и без нее.
Если вы нарисовали цветы на лугу, то это говорит о том, что вы домашний  человек, семья необходима вам для того, чтобы ощущать себя счастливым.


(По материалам: Королева З. «Говорящий» рисунок: 100 графических тестов. – Екатеринбург: У-Фактория, 2004)

Житие святителя Макария (Невского)

Жизнь каждого человека определяется Божественным Промыслом, но в жизни святых угодников действие Его более явственно и очевидно. Девяностолетний земной путь митрополита Макария от первого дня до его блаженной кончины отмечен чудесами и духовно знаменательными событиями. Пережитая нами трагическая история восстания сил зла на святую Церковь и ее чад, разрушение тех религиозно-нравственных устоев, которыми веками жило русское общество, пролили новый яркий свет на неослабную ревность в деле сохранения православных традиций, которой отличался этот архипастырь-подвижник. Читать далее...

Егор Потарский «Война в судьбе моей семьи»


Этот рассказ о моём прадеде, участнике Великой Отечественной войны, Георгии Владимировиче Потарском.

      Георгий Владимирович Потарский родился и вырос в Киреевске Кожевниковского района. После школы работал учетчиком промколхоза «3-й решающий год пятилетки». Грамотного молодого Георгия отправили учиться в Новосибирск на курсы бухгалтеров. После учебы он поехал работать в Томский район в село Березовая речка.

     Грянула война. Георгий Владимирович приехал в Томск с очередным годовым отчетом и больше не вернулся в село. Военкомат в срочном порядке набирал курсантов в только что переброшенное из-под Киева в Сибирь Белоцерковское пехотное училище. Немцы рвались к Москве, и в армию требовалось пополнение. Георгия вместе с другими курсантами направили на Западный фронт. Ему не пришлось даже попрощаться с родителями. 

     Первое боевое крещение их батальон получил в 1942 году под Смоленском. Немцы перед атакой начали активную артподготовку. Бомбили с самолетов. Линию фронта затянуло клубами дыма от горящего леса. Ломая стволы деревьев, сквозь лесную чащу в бой пошли полчища немецких тяжелых танков. На каждом из них сидели автоматчики.
      Утро, бывшее таким ясным, таким солнечным, померкло. День превратился в ночь. На новобранцев нашло оцепенение. В ужасе они смотрели на происходящее, не успевая всего осознать. И тут их подняли в атаку.

       - Я выскочил из траншеи и побежал вместе со всеми, - вспоминает Георгий Владимирович. – Бегу навстречу шквалу огня. Сначала прячемся друг за друга. А потом на меня нападает холодная ярость. Падаю вместе со всеми, опять встаю и бегу. Из двадцати тысяч солдат через два часа в живых осталось половина. А как возьмешь врага голыми руками, тем более что он вооружен до зубов? А у нас - одна винтовка на  троих… 
      Чем тот бой закончился, я не видел: меня контузило, и я потерял сознание. Очнулся в госпитале, который находился… в Киреевске. Надо же быть такому совпадению! Такое же название, как на моей малой родине. Оказалось, что меня нашли ребята из другого полка…

       А однополчане, не найдя живого солдата Потарского , отправили в далекую Сибирь похоронку.  Подлечившись, Георгий Владимирович вернулся в свой полк. Воевал под Сталинградом, под Харьковом. В одном из боев на украинском фронте был ранен. Несколько дней он вместе с другими бойцами добирался до медсанчасти. Недолечившись,  с перевязанной рукой отправился в зенитный артиллерийский полк на переподготовку.
       Произошел перелом в военных действиях. Советские солдаты гнали фашистов с родной земли. Союзники стали поставлять тяжелую технику. Американские танки, переоборудованные под тягачи, перевозили наши пушки на новые позиции. 
        Много стран повидал Георгий Владимирович Потарский. Не переставал удивляться садам Румынии, дорогам Венгрии, гостеприимству югославов, красоте городов Австрии.

       Война закончилась, и советские войска начали расформировывать и отправлять на Родину. Но домой Георгий Владимирович вернулся зимой 1947 года. 
Встречу с родными помнит до мельчайших подробностей. Жизнь входила в нормальное русло. Георгий Владимирович работал, женился, остался жить в родном Киреевске. Вырастили с женой четверых детей, которые порадовали дедушку с бабушкой девятью внуками и шестью правнуками.

     

суббота, 28 сентября 2013 г.

Сухомлинский В.А. "Притчи и истории"


Ненужный ребёнок


...Пасмурный осенний день, накрапывает дождик. У ворот автобазы стоит семилетний Коля. Почему он сюда пришёл? У него одна мама. От мамы и от людей он узнал, что его отец работает здесь, на автобазе, шофёром. Добрые люди однажды показали: вон тот мужчина — твой отец. Мальчик запомнил черты отцовского лица, и теперь ему хочется просто взглянуть ещё раз на него. Где-то в глубине души у Коли теплится надежда: может быть, отец остановит машину, подойдёт к нему, спросит: “Ну, как дела, сын?” А может, и в кабину посадит — детское сердце замирает при мысли об этом... Но отец проезжает мимо. Коля заметил, что он узнал его, но даже виду не подал.

Боль и гнев, негодование и озлобление несёт в сердце ребёнок, уходя домой. Он, маленький ребенок, не верит ни во что. Для него нет в мире ничего святого. Как мучительно трудно воспитывать маленького человека, который осознавая себя, пережил горькую мысль: я никому не нужен, я появился в мире случайно, я горе и наказание для матери... Общество наше не может быть счастливым, если у него будут такие несчастные сыновья и дочери. Есть вещи, которые ничем не заменяются и ничем не возмещаются.

Любовь человеческая — это высокая человеческая культура. По тому, как человек любит, можно сделать безошибочный вывод о том, какой это человек. Потому что в любви наиболее ярко проявляется ответственность за будущее нашего общества, за его нравственные устои.



Легенда о материнской любви


У матери был единственный сын — дорогой, ненаглядный. Души в нём мать не чаяла; по капельке собирала росу для умывания, из тончайшего шёлка вышивала рубашки. Вырос сын — статный, красивый. Женился на девушке изумительной, невиданной красоты. Привёл молодую жену в родную хату. Невзлюбила молодая жена свекровь, сказала мужу: “Пусть не заходит мать в хату, посели её в сенях”.

Поселил сын мать в сенях, запретил ей заходить в хату. Боялась мать показаться злой снохе на глаза. Как только сноха шла через сени, мать пряталась под кровать.

Но мало показалось снохе и этого. Говорит она мужу: “Чтобы и духом матери не пахло в доме. Пересели её в сарай”.

Переселил сын мать в сарай. Только по ночам выходила мать из тёмного сарая. Отдыхала однажды вечером молодая красавица под цветущей яблоней и увидела, как мать вышла из сарая.

Рассвирепела жена, прибежала к мужу: “Если хочешь, чтобы я жила с тобой, убей мать, вынь из её груди сердце и принеси мне”. Не дрогнуло сердце сыновнее, околдовала его невиданная красота жены. Говорит он матери: “Пойдёмте, мама, покупаемся в реке”. Идут к реке каменистым берегом. Споткнулась мать о камень. Рассердился сын: “Что ты, мама, спотыкаешься? Почему не смотришь под ноги? Так мы до вечера будем идти к реке”.

Пришли, разделись, искупались. Пошёл сын с матерью в дубраву, наломал сухих сучьев, разжёг костер, убил мать, вынул из груди сердце. Положил на раскалённые угли. Вспыхнул сучок, треснул, полетел уголёк, ударил и лицо сыну, обжёг. Вскрикнул сын, закрыл ладонью обожжённое место. Встрепенулось сердце материнское, горящее на медленном огне, прошептало: “Сыночек мой родной, тебе больно? Сорви листок подорожника, вот растёт у костра, приложи к обожжённому месту, к листу подорожника приложи сердце материнское... Потом в огонь положишь”.

Зарыдал сын, схватил горячее материнское сердце в ладонь, вложил его в растерзанную грудь, облил горячими слезами. Понял он, что никто и никогда не любил его так горячо и преданно, как родная мать.

И столь огромной и неисчерпаемой была материнская любовь, столь глубоким и всесильным было желание материнского сердца видеть сына радостным и беззаботным, что ожило сердце, закрылась растерзанная грудь, встала мать и прижала кудрявую голову сына к груди. Не мог после этого сын возвратиться к жене-красавице, постылой стала она ему. Не вернулась домой и мать. Пошли они вдвоём в степь и стали двумя курганами высокими.




95 лет со дня рождения В.А. Сухомлинского (1918-1970)

«Верьте в талант и творческие силы каждого воспитанника!». Эти слова одного из самых замечательных педагогических деятелей современности - Василия Александровича Сухомлинского - можно было бы поставить эпиграфом ко всему, что было им написано. Опыт собственной многолетней учительской практики, обобщение огромного педагогического наследия прошлого убедили его в том, что «сила и возможности воспитания неисчерпаемы.» Воспитание точно отражает жизнь, и оно должно быть полным жизни и от полноты жизни идущим, тогда оно имеет силу.
Внешне биография В.А.Сухомлинского мало чем отличается от биографий многих его сверстников и современников. Родился Василий Александрович 28 сентября 1918 года в селе Васильевке на Херсонщине (теперь Кировоградская область). Здесь прошли его детство и юность.

Отец Сухомлинского был крестьянин, пахарь, плотник. Дети его, все четверо молодых Сухомлинских - три брата и сестра - стали учителями, все преподавали родной украинский язык и литературу. Летом 1933 года мать проводила младшего сына Василия в Кременчуг. Сначала Сухомлинский подался было в медицинский техникум, но вскоре ушел оттуда, поступил на рабфак, досрочно закончил его и был принят в педагогический институт. На дневном отделении учился Сухомлинский всего два года, в 1935 г., 17 лет от роду, он стал учителем заочной школы недалеко от родного села. Перевелся в Полтавский педагогический заочником и закончил его в 1939 году. Так получилось, что в список окончивших Полтавский педагогический институт, в котором уже было имя Макаренко, вошло имя Сухомлинского. Именно Полтавскому педагогическому институту Сухомлинский обязан знаниями основ педагогической науки, умению работать с детьми, культуре общения, стремлению к вечному научному поиску. В стенах этого института он останется навсегда. Одна из самых светлых, уютных аудиторий в старом корпусе института, в том самом, где когда-то учился скромный юноша Василий Сухомлинский, носит теперь его имя. Здесь же открыт небольшой мемориальный музей, освещающий его жизнь и деятельность. В 1982 году на здании института им. В.Г.Короленко установлена мемориальная доска памяти В.А,Сухомлинского.

Окончив институт, Сухомлинский возвращается в родные места и работает преподавателем украинского языка и литературы в Онуфриевской средней школе. В 1941 году добровольцем уходит на фронт. Первое боевое крещение и первое ранение получил под Смоленском. В январе 1942 года младший политрук Сухомлинский был тяжело ранен, защищая Москву. Только чудом остался жив. Осколок снаряда остался в его груди навсегда. После долгого лечения в госпитале на Урале он просился на фронт, однако комиссия не могла признать его даже ограничено годным. Его назначили директором средней школы в Уфе. Как только родные места были освобождены, он вернулся на родину и стал заведующим райно.
Однако уже в 1947 году Сухомлинский попросился обратно в школу. В 1948 году В.А.Сухомлинский становится директором Павлышевской средней школы и бессменно руководит ею в течение 22 лет до конца своих дней. В 1948 году это была обычная, рядовая школа, к тому же еще и почти разрушенная за годы войны, знаменитой ее сделал Сухомлинский.

За свой педагогический труд он был награжден двумя орденами Ленина, многими медалями Союза ССР. С 1958 года Сухомлинский - член-корреспондент Академии педагогических наук РСФСР, с 1958г. Заслуженный учитель УССР. В 1968 году ему было присвоено звание Героя Социалистического труда. В том же году он был избран членом-корреспондентом Академии педагогических наук СССР. В.А.Сухомлинский - автор 41 монографии и брошюры, более 600 статей, 1200 рассказов и сказок. Общий тираж его книг составляет около 4 млн. Экземпляров на различных языках народов нашей страны и мира. В апреле 1970 года он закончил работу «Проблемы воспитания всесторонне развитой личности» - доклад для защиты докторской диссертации по совокупности работ. Все труды Сухомлинского дают убедительное представление не только о разносторонности педагогических подходов Сухомлинского, но и о цельности всего его педагогического мышления, той цельности, что подобна монолиту, из которого невозможно изъять ни одной части, не нарушив единства этого сплава.
«На любви к детям держится мир». Сейчас уже трудно вспомнить, кто произнес эту фразу, но только точнее не скажешь о смысле человеческой жизни. Во все эпохи лучшие педагоги именно эту мысль считали главной в деле воспитания. Василий Александрович Сухомлинский из их числа. «Что самое главное было в моей жизни? Без раздумий отвечаю: любовь к детям» - так писал он в главной книге своей жизни «Сердце отдаю детям». И название ее вовсе не красивый литературный оборот, а чистая правда.


Все, что мы называем воспитанием, есть великое творчество повторения себя в Человеке.

Десятки, сотни нитей, духовно связывающих учителя и учащегося, - это те тропинки, которые ведут к человеческому сердцу, это важнейшее условие дружбы, товарищества учителя и учащихся. Учителя и учеников должна объединять духовная общность, при которой забывается, что педагог - руководитель и наставник. Воспитания без дружбы с ребенком, без духовной общности с ним можно сравнить с блужданием в потемках.
В своем последнем напутствии выпускникам Павлышевской средней школы, уже смертельно больной, В.А.Сухомлинский так говорил юношам и девушкам, вступающим в жизнь: «Человеческой силе духа нет предела. Нет трудностей и лишений, которых бы не мог одолеть человек. Не молчаливо перетерпеть, перестрадать, но одолеть, выйти победителем, стать сильнее. Больше сего бойтесь минуты, когда трудность покажется вам непреодолимой, когда появится мысль отступить, пойти по легкому пути».

Региональный тур олимпиады ОВИО "Наше наследие"

Сегодня в педагогическом университете прошел региональный тур олимпиады ОВИО "Наше наследие" среди 5-7 классов. Нашу гимназию представляли:

  • обучающаяся 7 класса Гилева Анастасия, набравшая 59 баллов;
  • обучающаяся 6 класса Руденко Вероника, набравшая 58 баллов;
  • обучающаяся 7 класса Тилашова Мадина, набравшая 56 баллов;
  • обучающийся 6 класса Бердников Никита, набравший 51 балл;
  • обучающаяся 5 класса Железнова Дарья, набравшая 44 балла.
В региональный тур входили  задания: 
  • Запоминание стихотворения, 
  • Соответствия, 
  • Тест на эрудицию и кроссворд, 
  • Чтение, 
  • Логика.
Итоги регионального тура будут известны после 7 октября.







Фотоотчет с регионального тура олимпиады ОВИО "Наше наследие"













пятница, 27 сентября 2013 г.

Притча о гордости


В огромном лесу жил красавец Олень. С гордостью он носил свои роскошные ветвистые рога. Ими отпугивал он всех, кто хотел к нему приблизиться. Будь то враг или друг. Он любил в одиночестве бродить по лесу, пастись на цветастой зеленой лужайке. Иногда к нему с опаской приближались зайцы или лисы, хотели познакомиться, поговорить: что там видно вдали, с оленьей высоты? Но вместо ответа, он только громко фыркал и угрожал своими рогами.
Однажды охотники пришли в тот лес, и выследили Оленя. Олень в то время задумчиво бродил по лесу. Он не заметил, как в него прицелились из-за кустов и выстрелили!..
Закричал от боли величавый Олень. От этого крика звери испуганно разбежались по своим норам, почуяли беду. Израненный Олень кинулся бежать подальше от опасности.
Ломая ветки деревьев на своем пути, бежал Олень. Он хрипел от боли, а следом за ним на сухой листве оставался кровавый ручеек… Робко поглядывали на него лисы и зайцы из своих нор… Никому не было жалко Оленя… Они боялись за свои жизни!
И вот силы стали оставлять гордого Оленя. Он устало побрел к воде, нежному ручью, протекавшему рядом с лесом.
Не дойдя до воды, он упал на землю… Обессиленный Олень умоляющим взглядом смотрел на воду, не в силах ее достать. А так хотелось пить…
И вот к нему подлетела маленькая Птичка, ей стало жаль Оленя. Она робко присела к нему на роскошные рога.
— Величавый Олень, — обратилась она, — позволь помочь тебе.
Но Олень, собрав последние силы, приподнял голову и резко мотнул ею. Птичка испуганно отлетела… Олень всю свою жизнь привык отгонять «всякую бесполезную мелочь»…
— Олень, — опять обратилась к нему неугомонная добрая Птичка. – Я могу помочь тебе. Позволь я вытащу пулю из твоей раны. Тебе будет больно, но я спасу тебя…
Грозный крик изрёк умирающий Олень, надеясь вспугнуть и прогнать Пичугу.
Тогда Птичка подлетела к ручью, протекавшему рядом, набрала в рот воды. Порхая над величавой головой Оленя, открыла клюв и вода каплями упала в его открытый рот. Олень облизнулся сухим языком, но тех благотворных капель было мало и он уже хрипел. Птичка еще раз поднесла живительной влаги Оленю. И еще… Олень приоткрыл свои веки, увидев Птичку, даже приподнял голову. Осмелев Птичка подлетела ближе, к самой голове, и опустилась рядом с ухом Оленя. Она хотела еще раз предложить ему свою помощь. Быть ему другом в тяжелую минуту жизни…
— Олень, — начала она… Но закончить не успела. Голова Оленя резко опустилась на землю, и ветвистые роскошные рога – гордость зверя – придавили смелую добрую Птичку. Её доброе сердечко замолчало навеки.
Вскоре пришли охотники и забрали с собой Оленя. А маленькую убитую Птичку никто не заметил. Она погибла от гордости непонимания Оленя.
Гордость иногда мешает человеку принять помощь, когда он в ней нуждается.
Доброе и открытое сердце гибнет, разбившись о гордость.

Итоги школьного тура олимпиады ОВИО "Наше наследие"


Подведены итоги школьного тура Всероссийской открытой интеллектуальной олимпиады «Наше наследие».
Абсолютными победителями, набравшими максимальное количество баллов (30) стали обучающиеся 8 класса Горохов Егор и Трифонов Максим.



Максимальное количество баллов (10) за задание «Тест на эрудицию» набрали обучающиеся:



















Максимальное количество баллов (10) за задание «Кроссворд» набрали обучающиеся:

















































Максимальное количество баллов (10) за задание «Логика» набрали обучающиеся:










Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня

Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня является двунадесятым праздником — относится к числу 12 самых важных праздников после Пасхи — и отмечается 27 сентября (14 сентября по старому стилю). Об истории этого праздника рассказывает настоятель храма св. Николая Чудотворца Игорь Ельсуков.



27 сентября Православная Церковь отмечает праздник Воздвижения честного и животворящего Креста Господня.

Римские императоры-язычники пытались полностью уничтожить в человечестве воспоминания о священных местах, где пострадал за людей и воскрес Господь наш Иисус Христос. Император Адриан (117-138) приказал засыпать землей Голгофу и Гроб Господень и на холме поставить капище языческой богини Венеры и статую Юпитера. Однако через 200 лет промыслом Божиим великие христианские святыни - Гроб Господень и Животворящий Крест были вновь обретены христианами и открыты для поклонения. Это произошло при равноапостольном императоре Константине Великом, первом из римских императоров, прекратившем гонения на христиан.



Желая отыскать Крест, на котором был распят Господь наш Иисус Христос, равноапостольный Константин направил в Иерусалим свою мать, благочестивую царицу Елену, снабдив ее письмом к патриарху Иерусалимскому Макарию. 


Разыскивая Животворящий Крест, она расспрашивала христиан и иудеев, но долгое время ее поиски оставались безуспешными. Наконец, ей указали на одного еврея, который сообщил, что Крест зарыт там, где стоит капище Венеры. Капище разрушили и, совершив молитву, начали копать землю. Так был обнаружен Крест Господень. Христиане, во множестве пришедшие поклониться Святому Кресту, просили святителя Макария поднять, воздвигнуть Крест, чтобы все могли, хотя бы издали, благоговейно созерцать Его. Тогда патриарх и другие духовные лица начали высоко поднимать Святой Крест, а народ, взывая: «Господи, помилуй», благоговейно поклонялся Честному Древу. Это торжественное событие произошло в 326 году. При обретении Животворящего Креста совершилось чудо: тяжело больная женщина, при осенений ее Святым Крестом, сразу исцелилась. Старец Иуда и другие иудеи уверовали во Христа и приняли святое Крещение. Иуда получил имя Кириак и впоследствии стал епископом Иерусалимским. В царствование Юлиана Отступника (361-363) он принял мученическую смерть за Христа.


В этот день вспоминается еще одно событие, связанное с Крестом Господним, - его возвращение из Персии после 14-летнего плена обратно в Иерусалим. В царствование Византийского императора Фоки (602-610) персидский царь Хозрой II в войне против греков разбил греческое войско, разграбил Иерусалим и увез в плен Животворящий Крест Господень и святого патриарха Захарию (609-633). Крест пробыл в Персии 14 лет, и лишь при императоре Ираклии (610-641) христианам была возвращена их святыня. С великим торжеством Животворящий Крест был принесен в Иерусалим. Император Ираклий в царском венце и порфире нес Крест Христов в храм Воскресения. Рядом с царем шел патриарх Захария. У ворот, которыми восходили на Голгофу, император внезапно остановился и не мог двинуться дальше. Святой патриарх объяснил царю, что ему преграждает путь Ангел Господень, ибо Тот, Кто нес на Голгофу Крест для искупления мира от грехов, совершил свой Крестный путь в уничиженном виде. Тогда император Ираклий, сняв венец и порфиру, надел простую одежду и беспрепятственно внес Крест Христов в храм.



Праздник Воздвижения Креста Господня относится к числу великих двунадесятых праздников. За всенощным Богослужением, которое бывает вечером накануне, бывает вынос Креста для поклонения. Украшается святой Крест зеленью и цветами в знак того, что через него (т.е. через страдания и смерть на нем Спасителя) дарована нам вечная жизнь. В этот праздник положен пост, чтобы углубить благоговейное воспоминание крестных страданий Спасителя.

воскресенье, 22 сентября 2013 г.

Домашнее задание по ОРКСЭ "Традиции моей семьи"

Гончарова Алена










"...Любовь к семье - это самая основная традиция нашей семьи. Ведь без любви и дружбы не будет самого хорошего, а мы стараемся выражать свою любовь даже в маленькой шоколадке    "Аленка»! Зато как приятно!"



Наумова Софья










"... По субботам мы все вместе делаем уборку... А на Новый год мы запускаем фейерверк..." 


Павлов Андрей






"... В нашей семье трое мужчин: папа Максим, младший брат Богдан и одна женщина - наша мама Лена. Поэтому мы всегда ей помогаем. Но, когда мы садимся обедать или ужинать, то за стол первым  всегда садится наш папа..." 



Три друга

Умирал поселянин. Три друга стояли у изголовья. Наклонился первый из них к умирающему, как бы в успокоение ему сказал:
- Когда ты умрешь, то я за тебя поставлю свечку!
- А я, - произнес второй, - провожу тебя до могилы. 
Но нет, не влили эти обещания отрады и успокоения в душу страдальца. Его глаза по-прежнему продолжали беспокойно блуждать по сторонам и, наконец, остановились на лице третьего друга.
- Умираю, - произнес он, - прощай и ты, дорогой друг!
- Не прощайся, - горячо ответил ему тот, - я с тобой не расстанусь. Ты в могилу - я за тобой; ты вступишь в новую жизнь, - и там я не отстану от тебя.
И умер человек. Деньги ему свечку поставили, жена проводила до могилы, а в будущую жизнь пошла с ним одна добродетель.
Такая назидательная притча сохранилась в одном из древнерусских сборников.

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ ФИЛЬМ «ЧИЖИК-ПЫЖИК, ГДЕ ТЫ БЫЛ?..»


От одного до шести литров пива. От двух до пяти банок алкогольных коктейлей. Такую дозу алкоголя принимает среднестатистический школьник в России. Каждый день.

Первое место по количеству больных алкоголизмом детей наша страна устойчиво занимает последние семь лет.

Из трех российских детей в возрасте от 13 до 16 лет – двое регулярно выпивают. Такова статистика. Пьющие дети сегодня – это не только малолетние бродяги, живущие без присмотра и опеки. Это обычные мальчики и девочки из благополучных семей.

Герои этого фильма – именно такие дети. Они хорошо одеты, когда-то хорошо учились и даже имели незаурядные способности. Сегодня им поставлен диагноз – алкоголизм, который перечеркнул их здоровье, их таланты, мечты о семье и образовании, их будущее…

Все начинается с ярких баночек со сладкими алкогольными коктейлями и пивом. Несколько месяцев употребления этих напитков – и у детей происходят тяжелые органические поражения внутренних органов и головного мозга. Проходит полгода, и формируется зависимость. Родители в большинстве случаев даже не подозревают, что с ребенком что-то не так. Пока у него не появляются алкогольные психозы, галлюцинации, белая горячка, абстинентный синдром…

Сказка о царе Салтане


суббота, 21 сентября 2013 г.

В. Распутин. Уроки французского


«Я уверен, что писателем человека делает его детство, способность в раннем возрасте увидеть и почувствовать все то, что дает ему затем право взяться за перо. Образование, книги, жизненный опыт воспитывают и укрепляют в дальнейшем этот дар, но родиться ему следует в детстве», — писал Валентин Григорьевич Распутин в 1974 году в иркутской газете «Советская молодежь». В 1973 году был публикован один из лучших рассказов Распутина «Уроки французского». Сам писатель выделяет его среди своих произведений: «Там мне ничего не пришлось выдумывать. Все происходило со мной. За прототипом ходить далеко не пришлось. Мне нужно было вернуть людям то добро, которое в свое время они сделали для меня».

Рассказ Распутина «Уроки французского» посвящен Анастасии Прокопьевне Копыловой, матери его друга известного драматурга Александра Вампилова, всю жизнь проработавшей в школе. В основу рассказа легло воспоминание детской жизни, оно, по словам писателя, «было из тех, которые греют даже при слабом прикосновении к ним».

Рассказ автобиографический. Лидия Михайловна названа в произведении своим собственным именем (фамилия ее — Молокова). В 1997 году писатель в беседе с корреспондентом журнала «Литература в школе» рассказывал о встречах с нею: «Недавно была у меня в гостях, и мы с нею долго и отчаянно вспоминали нашу школу, и ангарский поселок Усть-Уда почти полувековой давности, и многое из того трудного и счастливого времени».


Валентин Распутин

   УРОКИ ФРАНЦУЗСКОГО


Странно: почему мы так же, как и перед родителями, всякий раз чувствуем свою вину перед учителями? И не за то вовсе, что было в школе, - нет, а за то, что сталось с нами после.
   Я пошел в пятый класс в сорок восьмом году. Правильней сказать, поехал: у нас в деревне была только начальная школа, поэтому, чтобы учиться дальше, мне пришлось снаряжаться из дому за пятьдесят километров в райцентр. За неделю раньше туда съездила мать, уговорилась со своей знакомой, что я буду квартировать у нее, а в последний день августа дядя Ваня, шофер единственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, где мне предстояло жить, помог занести в дом узел с постелью, ободряюще похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь.
   Голод в тот год еще не отпустил, а нас у матери было трое, я самый старший. Весной, когда пришлось особенно туго, я глотал сам и заставлял глотать сестренку глазки проросшей картошки и зерна овса и ржи, чтобы развести посадки в животе, - тогда не придется все время думать о еде. Все лето мы старательно поливали свои семена чистой ангарской водичкой, но урожая почему-то не дождались или он был настолько мал, что мы его не почувствовали. Впрочем, я думаю, что затея эта не совсем бесполезная и человеку когда-нибудь еще пригодится, а мы по неопытности что-то там делали неверно.
   Трудно сказать, как решилась мать отпустить меня в район (райцентр у нас называли районом). Жили мы без отца, жили совсем плохо, и она, видно, рассудила, что хуже уже не будет - некуда. Учился я хорошо, в школу ходил с удовольствием и в деревне признавался за грамотея: писал за старух и читал письма, перебрал все книжки, которые оказались в нашей неказистой библиотеке, и по вечерам рассказывал из них ребятам всякие истории, больше того добавляя от себя. Но особенно в меня верили, когда дело касалось облигаций. Их за войну у людей скопилось много, таблицы выигрышей приходили часто, и тогда облигации несли ко мне. Считалось, что у меня счастливый глаз. Выигрыши и правда случались, чаще всего мелкие, но колхозник в те годы рад был любой копейке, а тут из моих рук сваливалась и совсем нечаянная удача. Радость от нее невольно перепадала и мне. Меня выделяли из деревенской ребятни, даже подкармливали; однажды дядя Илья, в общем-то скупой, прижимистый старик, выиграв четыреста рублей, сгоряча нагреб мне ведро картошки - под весну это было немалое богатство.
   И все потому же, что я разбирался в номерах облигаций, матери говорили:
   - Башковитый у тебя парень растет. Ты это... давай учи его. Грамота зря не пропадет.
   И мать, наперекор всем несчастьям, собрала меня, хотя до того никто из нашей деревни в районе не учился. Я был первый. Да я и не понимал, как следует, что мне предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика, на новом месте.
   Учился я и тут хорошо. Что мне оставалось? - затем я сюда и приехал, другого дела у меня здесь не было, а относиться спустя рукава к тому, что на меня возлагалось, я тогда еще не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным хоть один урок, поэтому по всем предметам, кроме французского, у меня держались пятерки.
   С французским у меня не ладилось из-за произношения. Я легко запоминал слова и обороты, быстро переводил, прекрасно справлялся с трудностями правописания, но произношение с головой выдавало все мое ангарское происхождение вплоть до последнего колена, где никто сроду не выговаривал иностранных слов, если вообще подозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских скороговорок, половину звуков за ненадобностью проглатывая, а вторую половину выпаливая короткими лающими очередями. Лидия Михайловна, учительница французского, слушая меня, бессильно морщилась и закрывала глаза. Ничего подобного опа, конечно, не слыхивала. Снова и снова она показывала, как произносятся носовые, сочетания гласных, просила повторить - я терялся, язык у меня во рту деревенел и не двигался. Все было впустую. Но самое страшное начиналось, когда я приходил из школы. Там я невольно отвлекался, все время вынужден был что-то делать, там меня тормошили ребята, вместе с ними - хочешь не хочешь приходилось двигаться, играть, а на уроках - paботать. Но едва я оставался один, сразу наваливалась тоска - тоска по дому, по деревне. Никогда раньше даже на день я не отлучался из семьи и, конечно, не был готов к тому, чтобы жить среди чужих людей. Так мне было плохо, так горько и постыло! - хуже всякой болезни. Хотелось только одного, мечталось об одном - домой и домой. Я сильно похудел; мать, приехавшая в конце сентября, испугалась за меня. При ней я крепился, не жаловался и не плакал, но, когда она стала уезжать, не выдержал и с ревом погнался за машиной. Мать махала мне рукой из кузова, чтобы я отстал, не позорил себя и ее, я ничего не понимал. Тогда она решилась и остановила машину.
   - Собирайся, - потребовала она, когда я подошел. Хватит, отучился, поедем домой.
   Я опомнился и убежал.
   Но похудел я не только из-за тоски по дому. К тому же еще я постоянно недоедал. Осенью, пока дядя Ваня возил на своей полуторке хлеб в Заготзерно, стоявшее неподалеку от райцентра, еду мне присылали довольно часто, примерно раз в неделю. Но вся беда в том, что мне ее не хватало. Ничего там не было, кроме хлеба и картошки, изредка мать набивала в баночку творогу, который у кого-то под что-то брала: корову она не держала. Привезут кажется много, хватишься через два дня - пусто. Я очень скоро стал замечать, что добрая половина моего хлеба куда-то самым таинственным образом исчезает. Проверил - так и есть: был нету. То же самое творилось с картошкой. Кто потаскивал - тетя Надя ли, крикливая, замотанная женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками, кто-то из ее старших девчонок или младший, Федька, - я не знал, я боялся даже думать об этом, не то что следить. Обидно было только, что мать ради меня отрывает последнее от своих, от сестренки с братишкой, а оно все равно идет мимо. Но я заставил себя смириться и с этим. Легче матери не станет, если она услышит правду.
   Голод здесь совсем не походил на голод в деревне. Там всегда, и особенно осенью, можно было что-то перехватить, сорвать, выкопать, поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала птица. Тут для меня все вокруг было пусто: чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Небольшую речушку на десять рядов процеживали бреднями. Я как-то в воскресенье просидел с удочкой весь деы и поймал трех маленьких, с чайную ложку, пескариков - от такой рыбалки тоже не раздобреешь. Больше не ходил - что зря время переводить! По вечерам околачивался у чайной, на базаре, запоминая, что почем продают, давился слюной и шел ни с чем обратно. На плите у тети Нади стоял горячий чайник; пошвыркав гольного кипяточку и согрев желудок, ложился спать. Утром опять в школу. Так и дотягивал до того счастливого часа, когда к воротам подъезжала полуторка и в дверъ стучал дядя Ваня. Наголодавшись и зная, что харч мой все равно долго не продержится, как бы я его ни экономил, я наедался до отвала, до рези и животе, а затем, через день или два, снова подсаживал зубы на полку.
   * * *
   Однажды, еще в сентябре, Федька спросил у меня:
   - Ты в "чику" играть не боишься?
   - В какую "чику"? - не понял я.
   - Игра такая. На деньги. Если деньги есть, пойдем сыграем.
   - Нету.
   - И у меня нету. Пойдем так, хоть посмотрим. Увидишъ, как здорово.
   Федька повел меня за огороды. Мы прошли по краю продолговатого, грядой, холма, сплошь заросшего крапивой, уже черной, спутанной, с отвисшими ядовитыми гроздьями семян, перебрались, прыгая по кучам, через старую свалку и в низинке, на чистой и ровной небольшой поляне, увидели ребят. Мы подошли. Ребята насторожились. Все они были примерно тех же лет, что и я, кроме одного - рослого и крепкого, заметного своей силой и властью, пария с длинной рыжей челкой. Я вспомнил: он ходил в седьмой класс.
   - Этого еще зачем привел? - недовольно сказал oн Федьке.
   - Он свой, Вадик, свой, - стал оправдываться Федька. - Он у нас живет.
   - Играть будешь? - спросил меня Вадик.
   - Денег нету.
   - Гляди не вякни кому, что мы здесь.
   - Вот еще! - обиделся я.
   Больше на меня не обращали внимания, я отошел в сторонку и стал наблюдать. Играли не все - то шестеро, то семеро, остальные только глазели, болея в основном за Вадика. Хозяйничал здесь он, это я понял сразу.
   Разобраться в игре ничего не стоило. Каждый выкладывал на кон по десять копеек, стопку монет решками вверх опускали на площадку, ограниченную жирной чертой метрах в двух от кассы, а с другой стороны, от валуна, вросшего в землю и служившего упором для передней ноги, бросали круглую каменную шайбу. Бросать ее надо было с тем расчетом, чтобы она как можно ближе подкатилась к черте, но не вышла за нее, - тогда ты получал право первым разбивать кассу. Били всё той же шайбой, стараясь перевернуть . монеты на орла. Перевернул - твоя, бей дальше, нет - отдай это право следующему. Но важней всего считалось еще при броске накрыть шайбой монеты, и если хоть одна из них оказывалась на орле, вся касса без разговоров переходила в твой карман, и игра начиналась снова.
   Вадик хитрил. Он шел к валуну после всех, когда полная картина очередности была у него перед глазами и он видел, куда бросать, чтобы выйти вперед. Деньги доставались первым, до последних они доходили редко. Наверное, все понимали, что Вадик хитрит, но сказать ему об этом никто не смел. Правда, и играл он хорошо. Подходя к камню, чуть приседал, прищурившись, наводил шайбу на цель и неторопливо, плавно выпрямлялся - шайба выскальзывала из его руки и летела туда, куда он метил. Быстрым движением головы он забрасывал съехавшую челку наверх, небрежно сплевывал в сторону, показывая, что дело сделано, и ленивым, нарочито замедленным шагом ступал к деньгам. Если они были в куче, бил резко, со звоном, одиночные же монетки трогал шайбой осторожно, с накатиком, чтобы монетка не билась и не крутилась в воздухе, а, не поднимаясь высоко, всего лишь переваливалась на другую сторону. Никто больше так не умел. Ребята лупили наобум и доставали новые монеты, а кому нечего было доставать, переходили в зрители.
   Мне казалось, что, будь у меня деньги, я бы смог играть. В деревне мы возились с бабками, но и там нужен точный глаз. А я, кроме того, любил придумывать для себя забавы на меткость: наберу горсть камней, отыщу цель потруднее и бросаю в нее до тех пор, пока не добьюсь полного результата - десять из десяти. Бросал и сверху, из-за плеча, и снизу, навешивая камень над целью. Так что кой-какая сноровка у меня была. Не было денег.
   Мать потому и отправляла мне хлеб, что денег у нас не водилось, иначе я покупал бы его и здесь. Откуда им в колхозе взяться? Все же раза два она подкладывала мне в письмо по пятерке - на молоко. На теперешние это пятьдесят копеек, не разживешься, но все равно деньги, на них на базаре можно было купить пять поллитровых баночек молока, по рублю за баночку. Молоко мне наказано пить от малокровия, у меня часто ни с того ни с сего принималась вдруг кружиться голова.
   Но, получив пятерку в третий раз, я не пошел за молоком, а разменял ее на мелочь и отправился за свалку. Место здесь было выбрано с толком, ничего не скажешь: полянка, замкнутая холмами, ниоткуда не просматривалась. В селе, на виду у взрослых, за такие игры гоняли, грозили директором и милицией. Тут нам никто не мешал. И недалеко, за десять минут добежишь.
   В первый раз я спустил девяностно копеек, во второй шестьдесят. Денег было, конечно, жалко, но я чувствовал, что приноравливаюсь к игре, рука постепенно привыкала к шайбе, училась отпускать для броска ровно столько силы, сколько требовалось, чтобы шайба пошла верно, глаза тоже учились заранее знать, куда она упадет и сколько еще прокатится по земле. По вечерам, когда все расходились, я снова возвращался сюда, доставал из-под камня спрятанную Вадиком шайбу, выгребал из кармана свою мелочь и бросал, пока не темнело. Я добился того, что из десяти бросков три или четыре угадывали точно на деньги.
   И наконец наступил день, когда я остался в выигрыше.
   Осень стояла теплая и сухая. Еще и в октябре пригревало так, что можно было ходить в рубашке, дожди выпадали редко и казались случайными, ненароком занесенными откуда-то из непогодья слабым попутным ветерком. Небо синело совсем по-летнему, но стало словно бы уже, и солнце заходило рано. Над холмами в чистые часы курился воздух, разнося горьковатый, дурманящий запах сухой полыни, ясно звучали дальние голоса, кричали отлетающие птицы. Трава на нашей поляне, пожелтевшая и сморенная, все же осталась живой и мягкой, на ней возились свободные от игры, а лучше сказать, проигравшиеся ребята.
   Теперь каждый день после школы я прибегал сюда. Ребята менялись, появлялись новички, и только Вадик не пропускал ни одной игры. Она без него и не начиналась. За Вадиком, как тень, следовал большеголовый, стриженный под машинку, коренастый парень, по прозвищу Птаха. В школе я Птаху до этого не встречал, но, забегая вперед, скажу, что в третьей четверти он вдруг, как снег на голову, свалился на наш класс. Оказывается, остался в пятом на второй год и под каким-то предлогом устроил себе до января каникулы. Птаха тоже обычно выигрывал, хоть и не так, как Вадик, поменьше, но в убытке не оставался. Да потому, наверно, и не оставался, что был заодно с Вадиком и тот ему потихоньку помогал.
   Из нашего класса на полянку иногда набегал Тишкин, суетливый, с моргающими глазенками мальчишка, любивший на уроках поднимать руку. Знает, не знает - все равно тянет. Вызовут - молчит.
   - Что ж ты руку поднимал? - спрашивают Тишкина.
   Он шлепал своими глазенками:
   - Я помнил, а пока вставал, забыл.
   Я с ним не дружил. От робости, молчаливости, излишней деревенской замкнутости, а главное - от дикой тоски по дому, не оставлявшей во мне никаких желаний, ни с кем из ребят я тогда еще не сошелся. Их ко мне тоже не тянуло, я оставался один, не понимая и не выделяя из горького своего положения одиночества: один - потому что здесь, а не дома, не в деревне, там у меня товарищей много.
   Тишкин, казалось, и не замечал меня на полянке. Быстро проигравшись, он исчезал и появлялся снова не скоро.
   А я выигрывал. Я стал выигрывать постоянно, каждый день. У меня был свой расчет: не надо катать шайбу по площадке, добиваясь права на первый удар; когда много играющих, это не просто: чем ближе тянешься к черте, тем больше опасности перевалить за нее и остаться последним. Надо накрывать кассу при броске. Так я и делал. Конечно, я рисковал, но при моей сноровке это был оправданный риск. Я мог проиграть три, четыре раза подряд, зато на пятый, забрав кассу, возвращал свой проигрыш втройне. Снова проигрывал и снова возвращал. Мне редко приходилось стучать шайбой по монетам, но и тут я пользовался своим приемом: если Вадик бил с накатом на себя, я, наоборот, тюкал от себя - так было непривычно, но так шайба придерживала монету, не давала ей вертеться и, отходя, переворачивала вслед за собой.
   Теперь у меня появились деньги. Я не позволял себе чересчур увлекаться игрой и торчать на полянке до вечера, мне нужен был только рубль, каждый день по рублю. Получив его, я убегал, покупал на базаре баночку молока (тетки ворчали, глядя на мои погнутые, побитые, истерзанные монеты, но молоко наливали), обедал и садился за уроки. Досыта все равно я не наедался, но уже одна мысль, что я пью молоко, прибавляла мне силы и смиряла голод. Мне стало казаться, что и голова теперь у меня кружится гораздо меньше.
   Поначалу Вадик спокойно относился к моим выигрышам. Он и сам не оставался внакладе, а из его карманов вряд ли мне что-нибудь перепадало. Иногда он даже похваливал меня: вот, мол, как надо бросать, учитесь, мазилы. Однако вскоре Вадик заметил, что я слишком быстро выхожу из игры, и однажды остановил меня:
   - Ты что это - загреб кассу и драть? Ишь шустрый какой! Играй.
   - Мне уроки надо, Вадик, делать, - стал отговариваться я.
   - Кому надо делать уроки, тот сюда не ходит.
   А Птаха подпел:
   - Кто тебе сказал, что так играют на деньги? За это, хочешь знать, бьют маленько. Понял?
   Больше Вадик не давал мне шайбу раньше себя и подпускал к камню только последним. Он хорошо бросал, и нередко я лез в карман за новой монетой, не прикоснувшись к шайбе. Но я бросал лучше, и если уж мне доставалась возможность бросать, шайба, как намагниченная, летела точно на деньги. Я и сам удивлялся своей меткости, мне надо бы догадаться придержать ее, играть незаметней, а я бесхитростно и безжалостно продолжал бомбить кассу. Откуда мне было знать, что никогда и никому еще не прощалось, если в своем деле он вырывается вперед? Не жди тогда пощады, не ищи заступничества, для других он выскочка, и больше всех ненавидит его тот, кто идет за ним следом. Эту науку мне пришлось в ту осень постигнуть на собственной шкуре.
   Я только что опять угодил в деньги и шел собирать их, когда заметил, что Вадик наступил ногой на одну из рассыпавшихся по сторонам монет. Все остальные лежали вверх решками. В таких случаях при броске обычно кричат "в склад!", чтобы - если не окажется орла - собрать для удара деньги в одну кучу, но я, как всегда, понадеялся на удачу и не крикнул.
   - Не в склад! - объявил Вадик.
   Я подошел к нему и попытался сдвинуть его ногу с монеты, но он оттолкнул меня, быстро схватил ее с земли и показал мне решку. Я успел заметить, что монета была на орле, - иначе он не стал бы ее закрывать.
   - Ты перевернул ее, - сказал я. - Она была на орле, я видел.
   Он сунул мне под нос кулак.
   - А этого ты не видел? Понюхай, чем пахнет.
   Мне пришлось смириться. Настаивать на своем было бессмысленно; если начнется драка, никто, ни одна душа за меня не заступится, даже Тишкин, который вертелся тут же.
   Злые, прищуренные глаза Вадика смотрели на меня в упор. Я нагнулся, тихонько ударил по ближней монете, перевернул ее и подвинул вторую. "Хлюзда на правду наведет, - решил я. - Все равно я их сейчас все заберу". Снова наставил шайбу для удара, но опустить уже не успел: кто-то вдруг сильно поддал мне сзади коленом, и я неловко, склоненной вниз головой, ткнулся в землю. Вокруг засмеялись.
   За мной, ожидающе улыбаясь, стоял Птаха. Я oneшил:
   - Чего-о ты?!
   - Кто тебе сказал, что это я? - отперся он. - Приснилось, что ли?
   - Давай сюда! - Вадик протянул руку за шайбой, но я не отдал ее. Обида перехлестнула во мне страх ничего на свете я больше не боялся. За что? За что они так со мной? Что я им сделал?
   - Давай сюда! - потребовал Вадик.
   - Ты перевернул ту монетку! - крикнул я ему. - Я видел, что перевернул. Видел.
   - Ну-ка, повтори, - надвигаясь на меня, попросил он.
   - Ты перевернул ее, - уже тише сказал я, хорошо зная, что за этим последует.
   Первым, опять сзади, меня ударил Птаха. Я полетел на Вадика, он быстро и ловко, не примериваясь, поддел меня головой в лицо, и я упал, из носу у меня брызнула кровь. Едва я вскочил, на меня снова набросился Птаха. Можно было еще вырваться и убежать, но я почему-то не подумал об этом. Я вертелся меж Вадиком и Птахой, почти не защищаясь, зажимая ладонью нос, из которого хлестала кровь, и в отчаянии, добавляя им ярости, упрямо выкрикивая одно и то же:
   - Перевернул! Перевернул! Перевернул!
   Они били меня по очереди, один и второй, один и второй. Кто-то третий, маленький и злобный, пинал меня по ногам, потом они почти сплошь покрылись синяками. Я старался только не упасть, ни за что больше не упасть, даже в те минуты мне казалось это позором. Но в конце концов они повалили меня на землю и остановились.
   - Иди отсюда, пока живой! - скомандовал Вадик. - Быстро!
   Я поднялся и, всхлипывая, швыркая омертвевшим носом, поплелся в гору.
   - Только вякни кому - убьем! - пообещал мне вслед Вадик.
   Я не ответил. Все во мне как-то затвердело и сомкнулось в обиде, у меня не было сил достать из себя слово. И, только поднявшись на гору, я не утерпел и, словно сдурев, закричал что было мочи - так что слышал, наверное, весь поселок:
   - Переверну-у-ул!
   За мной кинулся было Птаха, но сразу вернулся - видно, Вадик рассудил, что с меня хватит, и остановил его. Минут пять я стоял и, всхлипывая, смотрел на полянку, где снова началась игра, затем спустился по другой стороне холма к ложбинке, затянутой вокруг черной крапивой, упал на жесткую сухую траву и, не сдерживаясь больше, горько, навзрыд заплакал.
   Не было в тот день и не могло быть во всем белом свете человека несчастнее меня.
   * * *
   Утром я со страхом смотрел на себя в зеркало: нос вспух и раздулся, под левым глазом синяк, а ниже его, на щеке, изгибается жирная кровавая ссадина. Как идти в школу в таком виде, я не представлял, но как-то идти надо было, пропускать по какой бы то ни было причине уроки я не решался. Допустим, носы у людей и от природы случаются почище моего, и если бы не привычное место, ни за что не догадаешься, что это нос, но ссадину и синяк ничем оправдать нельзя: сразу видно, что они красуются тут не по моей доброй воле.
   Прикрывая глаз рукой, я юркнул в класс, сел за свою парту и опустил голову. Первым уроком, как назло, был французский. Лидия Михайловна, по праву классного руководителя, интересовалась нами больше других учителей, и скрыть от нее что-либо было трудно. Она входила, здоровалась, но до того, как посадить класс, имела привычку внимательным образом осматривать почти каждого из нас, делая будто бы и шутливые, но обязательные для исполнения замечания. И знаки на моем лице она, конечно, увидела сразу, хоть я, как мог, и прятал их; я понял это потому, что на меня стали оборачиваться ребята.
   - Ну вот, - сказала Лидия Михайловна, открывая журнал. Сегодня среди нас есть раненые.
   Класс засмеялся, а Лидия Михайловна снова подняла на меня глаза. Они у нее косили и смотрели словно бы мимо, но мы к тому времени уже научились распознавать, куда они смотрят.
   - И что случилось? - спросила она.
   - Упал, - брякнул я, почему-то не догадавшись заранее придумать хоть мало-мальски приличное объяснение.
   - Ой, как неудачно. Вчера упал или сегодня?
   - Сегодня. Нет, вчера вечером, когда темно было.
   - Хи, упал! - выкрикнул Тишкин, захлебываясь от радости. - Это ему Вадик из седьмого класса поднес. Они на деньги играли, а он стал спорить и заработа, Я же видел. А говорит, упал.
   Я остолбенел от такого предательства. Он что - совсем ничего не понимает или это он нарочно? За игру на деньги нас в два счета могли выгнать из школы. Доигрался. В голове у меня от страха все всполошилось и з гудело: пропал, теперь пропал. Ну, Тишкин. Вот Тишкин так Тишкин. Обрадовал. Внес ясность - нечего сказать.
   - Тебя, Тишкин, я хотела спросить совсем другое, - не удивляясь и не меняя спокойного, чуть безразличного тона, остановила его Лидия Михайловна. - Иди к доске, раз уж ты разговорился, и приготовься отвечать. Она подождала, пока растерявшийся, ставший сразу несчастиым Тишкин выйдет к доске, и коротко сказала мне: - После уроков останешься.
   Больше всего я боялся, что Лидия Михайловна потащит меня к директору. Это значит, что, кроме сегодняшней беседы, завтра меня выведут перед школьной линейкой и заставят рассказывать, что меня побудило заниматься этим грязным делом. Директор, Василий Андреевич, так и спрашивал провинившегося, что бы он ни творил, разбил окно, подрался или курил в уборной: "Что тебя побудило заниматься этим грязным делом?" Он расхаживал перед линейкой, закинув руки за спину, вынося вперед в такт широким шагам плечи, так что казалось, будто наглухо застегнутый, оттопыривающийся темный френч двигается самостоятельно чуть поперед директора, и подгонял: "Отвечай, отвечай. Мы ждем. смотри, вся школа ждет, что ты нам скажешь". Ученик начинал в свое оправдание что-нибудь бормотать, но директор обрывал его: "Ты мне на вопрос отвечай, на вопрос. Как был задан вопрос?" - "Что меня побудило?" - Вот именно: что побудило? Слушаем тебя". Дело обычно заканчивалось слезами, лишь после этого директор успокаивался, и мы расходились на занятия. Труднее было со старшеклассниками, которые не хотели плакать, но и не могли ответить на вопрос Василия Андреевича.
   Однажды первый урок у нас начался с опозданием на десять минут, и все это время директор допрашивал одного девятиклассника, но, так и не добившись от него ничего вразумительного, увел к себе в кабинет.
   А что, интересно, скажу я? Лучше бы сразу выгоняли. Я мельком, чуть коснувшись этой мысли, подумал, что тогда я смогу вернуться домой, и тут же, словно обжегшись, испугался: нет, с таким позором и домой нельзя. Другое дело - если бы я сам бросил школу... Но и тогда про меня можно сказать, что я человек ненадежный, раз не выдержал того, что хотел, а тут и вовсе меня станет чураться каждый. Нет, только не так. Я бы еще потерпел здесь, я бы привык, но так домой ехать нельзя.
   После уроков, замирая от страха, я ждал Лидию Михайловну в коридоре. Она вышла из учительской и, кивнув, завела меня в класс. Как всегда, она села за стол, я хотел устроиться за третьей партой, подальше от нее, но Лидия Михайловна показала мне на первую, прямо перед собой.
   - Это правда, что ты играешь на деньги? - сразу начала она. Она спросила слишком громко, мне казалось, что в школе об этом нужно говорить только шепотом, и я испугался еще больше. Но запираться никакого смысла не было, Тишкин успел продать меня с потрохами. Я промямлил:
   - Правда.
   - Ну и как - выигрываешь или проигрываешь? Я замялся, не зная, что лучше.
   - Давай рассказывай, как есть. Проигрываешь, наверное?
   - Вы... выигрываю.
   - Хорошо, хоть так. Выигрываешь, значит. И что ты делаешь с деньгами?
 В первое время в школе я долго не мог привыкнуть к голосу Лидии Михайловны, он сбивал меня с толку. У нас в деревне говорили, запахивая голос глубоко в нутро, и потому звучал он вволюшку, a у Лидии Михайловны он был каким-то мелким и легким, так что в него приходилось вслушиваться, и не от бессилия вовсе - она иногда могла сказать и всласть, а словно бы от притаенности и ненужной экономии. Я готов был свалить все на французский язык: конечно, пока училась, пока приноравливалась к чужой речи, голос без свободы сел, ослаб, как у птички в клетке, жди теперь, когда он опять разойдется и окрепнет. Вот и сейчас Лидия Михайловна спрашивала так, будто была в это время занята чем-то другим, более важным, но от вопросов ее все равно было не уйти.
   - Ну, так что ты делаешь с деньгами, которые выигрываешь? Покупаешь конфеты? Или книги? Или копишь на что-нибудь? Ведь у тебя их, наверное, теперь много?
   - Нет, не много. Я только рубль выигрываю.
   - И больше не играешь?
   - Нет.
   - А рубль? Почему рубль? Что ты с ним делаешь?
   - Покупаю молоко.
   - Молоко?
   Она сидела передо мной аккуратная, вся умная и красивая, красивая и в одежде, и в своей женской молодой поре, которую я смутно чувствовал, до меня доходил запах духов от нее, который я принимал за самое дыхание; к тому же она была учительницей не арифметики какой-нибудь, не истории, а загадочного французского языка, от которого тоже исходило что-то особое, сказочное, неподвластное любому-каждому, как, например, мне. Не смея поднять глаза на нее, я не посмел и обмануть ее. Да и зачем, в конце концов, мне было обманывать?
   Она помолчала, рассматривая меня, и я кожей почувствовал, как при взгляде ее косящих внимательных глаз все мои беды и несуразности прямо-таки взбухают и наливаются своей дурной силой. Посмотреть, конечно, было на что: перед ней крючился на парте тощий диковатый мальчишка с разбитым лицом, неопрятный без матери и одинокий, в старом, застиранном пиджачишке на обвислых плечах, который впору был на груди, но из которого далеко вылезали руки; в перешитых из отцовских галифе и заправленных в чирки марких светло-зеленых штанах со следами вчерашней драки. Я еще раньше заметил, с каким любопытством поглядывает Лидия Михайловна на мою обувку. Из всего класса в чирках ходил только я. Лишь на следующую осень, когда я наотрез отказался ехать в них в школу, мать продала швейную машину, единственную нашу ценность, и купила мне кирзовые сапоги.
   - И все-таки на деньги играть не надо, - задумчиво сказала Лидия Михайловна. - Обошелся бы ты как-нибудь без этого. Можно обойтись?
   Не смея поверить в свое спасение, я легко пообещал:
   - Можно.
   Я говорил искренне, но что поделаешь, если искренность нашу нельзя привязать веревками.
   Справедливости ради надо сказать, что в те дни мне пришлось совсем плохо. Колхоз наш по сухой осени рано рассчитался с хлебосдачей, и дядя Ваня больше не приезжал. Я знал, что дома мать места себе не находит, переживая за меня, но мне от этого было не легче. Мешок картошки, привезенный в последний раз дядей Ваней, испарился так быстро, будто ею кормили, по крайней мере, скот. Хорошо еще, что, спохватившись, я догадался немножко припрятать в стоящей во дворе заброшенной сараюшке, и вот теперь только этой притайкой и жил. После школы, крадучись, как вор, я шмыгал в сараюшку, совал несколько картофелин в карман и убегал за улицу, в холмы, чтобы где-нибудь в удобной и скрытой низинке развести огонь. Мне все время хотелось есть, даже во сне я чувствовал, как по моему желудку прокатываются судорожные волны.
   В надежде наткнуться на новую компанию игроков, я стал потихоньку обследовать соседние улицы, бродил по пустырям, следил за ребятами, которых заносило в холмы. Все было напрасно, сезон кончился, подули холодные октябрьские ветры. И только по нашей полянке по-прежнему продолжали собираться ребята. Я кружил неподалеку, видел, как взблескивает на солнце шайба, как, размахивая руками, командует Вадик и склоняются над кассой знакомые фигуры.
   В конце концов я не выдержал и спустился к ним. Я знал, что иду на унижение, но не меньшим унижением было раз и навсегда смириться с тем, что меня избили и выгнали. Меня зудило посмотреть, как отнесутся к моему появлению Вадик и Птаха и как смогу держать себя я. Но больше всего подгонял голод. Мне нужен был рубль - уже не на молоко, а на хлеб. Других путей раздобыть его я не знал.
   Я подошел, и игра сама собой приостановилась, все уставились на меня. Птаха был в шапке с подвернутыми ушами, сидящей, как и все на нем, беззаботно и смело, в клетчатой, навыпуск рубахе с короткими рукавами; Вадик форсил в красивой толстой куртке с замком. Рядом, сваленные в одну кучу, лежали фуфайки и пальтишки, на них, сжавшись под ветром, сидел маленький, лет пяти-шести, мальчишка.
   Первым встретил меня Птаха:
   - Чего пришел? Давно не били?
   - Играть пришел, - как можно спокойней ответил я, глядя на Вадика.
   - Кто тебе сказал, что с тобой, - Птаха выругался, - будут тут играть?
   - Никто.
   - Что, Вадик, сразу будем бить или подождем немножко?
   - Чего ты пристал к человеку, Птаха? - щурясь на меня, сказал Вадик. - Понял, человек играть пришел. Может, он у нас с тобой по десять рублей хочет выиграть?
   - У вас нет по десять рублей, - только чтобы не казаться себе трусом, сказал я.
   - У нас есть больше, чем тебе снилось. Ставь, не разговаривай, пока Птаха не рассердился. А то он человек горячий.
   - Дать ему, Вадик?
   - Не надо, пусть играет. - Вадик подмигнул ребятам. - Он здорово играет, мы ему в подметки не годимся.
   Теперь я был ученый и понимал, что это такое - доброта Вадика. Ему, видно, надоела скучная, неинтересная игра, поэтому, чтобы пощекотать себе нервы и почувствовать вкус настоящей игры, он и решил допустить в нее меня. Но как только я затрону его самолюбие, мне опять не поздоровится. Он найдет, к чему придраться, рядом с ним Птаха.
   Я решил играть осторожно и не зариться на кассу. Как и все, чтобы не выделяться, я катал шайбу, боясь ненароком угодить в деньги, потом тихонько тюкал по монетам и оглядывался, не зашел ли сзади Птаха. В nepвые дни я не позволял себе мечтать о рубле; копеек двадцать-тридцать, на кусок хлеба, и то хорошо, и то давай сюда.
   Но то, что должно было рано или поздно случиться, разумеется, случилось. На четвертый день, когда, выиграв рубль, я собрался уйти, меня снова избили. Правда, на этот раз обошлось легче, но один след остался: у меня сильно вздулась губа. В школе приходилось ее постоянно прикусывать. Но, как ни прятал я ее, как ни npикусывал, а Лидия Михайловна разглядела. Она нарочно вызвала меня к доске и заставила читать французский текст. Я его с десятью здоровыми губами не смог бы правильно произнести, а об одной и говорить нечего.
   - Хватит, ой, хватит! - испугалась Лидия Михайловна и замахала на меня, как на нечистую силу, руками. - Да что же это такое?! Нет, придется с тобой заниматься отдельно. Другого выхода нет.
   * * *
   Так начались для меня мучительные и неловкие дни. С самого утра я со страхом ждал того часа, когда мне придется остаться наедине с Лидией Михайловной, и, ломая язык, повторять вслед за ней неудобные для произношения, придуманные только для наказания слова. Ну, зачем еще, как не для издевательства, три гласные сливать в один толстый тягучий звук, то же "о", например, в слове "веаисоир" (много), которым можно подавиться? Зачем с каким-то пристоном пускать звуки через нос, когда испокон веков он служил человеку совсем для другой надобности? Зачем? Должны же существовать границы разумного. Я покрывался потом, краснел и задыхался, а Лидия Михайловна без передышки и без жалости заставляла меня мозолить бедный мой язык. И почему меня одного? В школе сколько угодно было ребят, которые говорили по-французски ничуть не лучше, чем я, однако они гуляли на свободе, делали что хотели, а я, как проклятый, отдувался один за всех.
   Оказалось, что и это еще не самое страшное. Лидия Михайловна вдруг решила, что времени в школе у нас до второй смены остается в обрез, и сказала, чтобы я по вечерам приходил к ней на квартиру. Жила она рядом со школой, в учительских домах. На другой, большей половине дома Лидии Михайловны жил сам директор. Я шел туда как на пытку. И без того от природы робкий и стеснительный, теряющийся от любого пустяка, в этой чистенькой, аккуратной квартире учительницы я в первое время буквально каменел и боялся дышать. Мне надо было говорить, чтобы я раздевался, проходил в комнату, садился - меня приходилось передвигать, словно вещь, и чуть ли не силой добывать из меня слова. Моим успехам во французском это никак не способствовало. Но, странное дело, мы и занимались здесь меньше, чем в школе, где нам будто бы мешала вторая смена. Больше того, Лидия Михайловна, хлопоча что-нибудь по квартире, расспрашивала меня или рассказывала о себе. Подозреваю, это она нарочно для меня придумала, будто пошла на французский факультет потому лишь, что в школе этот язык ей тоже не давался и она решила доказать себе, что может овладеть им не хуже других.
   Забившись в угол, я слушал, не чая дождаться, когда меня отпустят домой. В комнате было много книг, на тумбочке у окна стоял большой красивый радиоприемник; с проигрывателем - редкое по тем временам, а для меня и вовсе невиданное чудо. Лидия Михайловна ставила пластинки, и ловкий мужской голос опять-таки учил французскому языку. Так или иначе от него никуда было не деться. Лидия Михайловна в простом домашнем платье, в мягких войлочных туфлях ходила по комнате, заставляя меня вздрагивать и замирать, когда она приближалась ко мне. Я никак не мог поверить, что сижу у нее в доме, все здесь было для меня слишком неожиданным и необыкновенным, даже воздух, пропитанный легкими и незнакомыми запахами иной, чем я знал, жизни. Невольно создавалось ощущение, словно я подглядываю эту жизнь со стороны, и от стыда и неловкости за себя я еще глубже запахивался в свой кургузый пиджачишко.
   Лидии Михайловне тогда было, наверное, лет двадцать пять или около того; я хорошо помню ее правильное и потому не слишком живое лицо с прищуренными, чтобы скрыть в них косинку, глазами; тугую, редко раскрывающуюся до конца улыбку и совсем черные, коротко остриженные волосы. Но при всем этом не было видно в ее лице жесткости, которая, как я позже заметил, становится с годами чуть ли не профессиональным признаком учителей, даже самых добрых и мягких по натуре, а было какое-то осторожное, с хитринкой, недоумение, относящееся к ней самой и словно говорившее: интересно, как я здесь очутилась и что я здесь делаю? Теперь я думаю, что она к тому времени успела побывать замужем; по голосу, по походке - мягкой, но уверенной, свободной, по всему ее поведению в ней чувствовались смелость и опытность. А кроме того, я всегда придерживался мнения, что девушки, изучающие французский или испанский язык, становятся женщинами раньше своих сверстниц, которые занимаются, скажем, русским или немецким.
   Стыдно сейчас вспомнить, как я пугался и терялся, когда Лидия Михайловна, закончив наш урок, звала меня ужинать. Будь я тысячу раз голоден, из меня пулей тут же выскакивал всякий аппетит. Садиться за один стол с Лидией Михайловной! Нет, нет! Лучше я к завтрашнему дню наизусть выучу весь французский язык, чтобы никогда больше сюда не приходить. Кусок хлеба, наверное, и вправду застрял бы у меня в горле. Кажется, до того я не подозревал, что и Лидия Михайловна тоже, как все мы, питается самой обыкновенной едой, а не какой-нибудь манной небесной, настолько она представлялась мне человеком необыкновенным, непохожим на всех остальных.
   Я вскакивал и, бормоча, что сыт, что не хочу, пятился вдоль стенки к выходу. Лидия Михайловна смотрела на меня с удивлением и обидой, но остановить меня никакими силами было невозможно. Я убегал. Так повторялось несколько раз, затем Лидия Михайловна, отчаявшись, перестала приглашать меня за стол. Я вздохнул свободней.
   Однажды мне сказали, что внизу, в раздевалке, для меня лежит посылка, которую занес в школу какой-то мужик. Дядя Ваня, конечно, наш шофер, - какой еще мужик! Наверное, дом у нас был закрыт, а ждать меня с уроков дядя Ваня не мог - вот и оставил в раздевалке.
   Я с трудом дотерпел до конца занятий и кинулся вниз. Тетя Вера, школьная уборщица, показала мне на стоящий в углу белый фанерный ящичек, в каких снаряжают посылки по почте. Я удивился: почему в ящичке? - мать обычно отправляла еду в обыкновенном мешке. Может быть, это и не мне вовсе? Нет, на крышке были выведены мой класс и моя фамилия. Видно, надписал уже здесь дядя Ваня - чтобы не перепутали, для кого. Что это мать выдумала заколачивать продукты в ящик?! Глядите, какой интеллигентной стала!
   Нести посылку домой, не узнав, что в ней, я не мог: не то терпение. Ясно, что там не картошка. Для хлеба тара тоже, пожалуй, маловата, да и неудобна. К тому же хлеб мне отправляли недавно, он у меня еще был. Тогда что там? Тут же, в школе, я забрался под лестницу, где, помнил, лежит топор, и, отыскав его, оторвал крышку. Под лестницей было темно, я вылез обратно и, воровато озираясь, поставил ящик на ближний подоконник.
   Заглянув в посылку, я обомлел: сверху, прикрытые аккуратно большим белым листом бумаги, лежали макароны. Вот это да! Длинные желтые трубочки, уложенные одна к другой ровными рядами, вспыхнули на свету таким богатством, дороже которого для меня ничего не существовало. Теперь понятно, почему мать собрала ящик: чтобы макароны не поломались, не покрошились, прибыли ко мне в целости и сохранности. Я осторожно вынул одну трубочку, глянул, дунул в нее, и, не в состоянии больше сдерживаться, стал жадно хрумкать. Потом таким же образом взялся за вторую, за третью, размышляя, куда бы мне спрятать ящик, чтобы макароны не достались чересчур прожорливым мышам в кладовке моей хозяйки. Не для того мать их покупала, тратила последние деньги. Нет, макаронами я так просто не попущусь. Это вам не какая-нибудь картошка.
   И вдруг я поперхнулся. Макароны... Действительно, где мать взяла макароны? Сроду их у нас в деревне не бывало, ни за какие шиши их там купить нельзя. Это что же тогда получается? Торопливо, в отчаянии и надежде, я разгреб макароны и нашел на дне ящичка несколько больших кусков сахару и две плитки гематогена. Гематоген подтвердил: посылку отправляла не мать. Кто же в таком случае, кто? Я еще раз взглянул на крышку: мой класс, моя фамилия - мне. Интересно, очень интересно.
   Я втиснул гвозди крышки на место и, оставив ящик на подоконнике, поднялся на второй этаж и постучал в учительскую. Лидия Михайловна уже ушла. Ничего, найдем, знаем, где живет, бывали. Значит, вот как: не хочешь садиться за стол - получай продукты на дом. Значит, так. Не выйдет. Больше некому. Это не мать: она бы и записку не забыла вложить, рассказала бы, откуда, с каких приисков взялось такое богатство.
   Когда я бочком влез с посылкой в дверь, Лидия Михайловна приняла вид, что ничего не понимает. Она смотрела на ящик, который я поставил перед ней на пол, и удивленно спрашивала:
   - Что это? Что такое ты принес? Зачем?
   - Это вы сделали, - сказал я дрожащим, срывающимся голосом.
   - Что я сделала? О чем ты?
   - Вы отправили в школу эту посылку. Я знаю, вы.
   Я заметил, что Лидия Михайловна покраснела и смутилась. Это был тот единственный, очевидно, случай, когда я не боялся смотреть ей прямо в глаза. Мне было наплевать, учительница она или моя троюродная тетка. Тут спрашивал я, а не она, и спрашивал не на французском, а на русском языке, без всяких артиклей. Пусть отвечает.
   - Почему ты решил, что это я?
   - Потому что у нас там не бывает никаких макарон. И гематогену не бывает.
   - Как! Совсем не бывает?! - Она изумилась так искренне, что выдала себя с головой.
   - Совсем не бывает. Знать надо было.
   Лидия Михайловна вдруг засмеялась и попыталась меня обнять, но я отстранился. от нее.
   - Действительно, надо было знать. Как же это я так?! - Она на минутку задумалась. - Но тут и догадаться трудно было - честное слово! Я же городской человек. Совсем, говоришь, не бывает? Что же у вас тогда бывает?
   - Горох бывает. Редька бывает.
   - Горох... редька... А у нас на Кубани яблоки бывают. Ох, сколько сейчас там яблок. Я нынче хотела поехать на Кубань, а приехала почему-то сюда. - Лидия Михайловна вздохнула и покосилась на меня. - Не злись. Я же хотела как лучше. Кто знал, что можно попасться на макаронах? Ничего, теперь буду умнее. А макароны эти ты возьми...
   - Не возьму, - перебил я ее.
   - Ну, зачем ты так? Я знаю, что ты голодаешь. А я живу одна, денег у меня много. Я могу покупать что захочу, но ведь мне одной... Я и ем-то помаленьку, боюсь потолстеть.
   - Я совсем не голодаю.
   - Не спорь, пожалуйста, со мной, я знаю. Я говорила с твоей хозяйкой. Что плохого, если ты возьмешь сейчас эти макароны и сваришь себе сегодня хороший обед. Почему я не могу тебе помочь единственный раз в жизни? Обещаю больше никаких посылок не подсовывать. Но эту, пожалуйста, возьми. Тебе надо обязательно есть досыта, чтобы учиться. Сколько у нас в школе сытых лоботрясов, которые ни в чем ничего не соображают и никогда, наверное, не будут соображать, а ты способный мальчишка, школу тебе бросать нельзя.
   Ее голос начинал на меня действовать усыпляюще; я боялся, что она меня уговорит, и, сердясь на себя за то, что понимаю правоту Лидии Михайловны, и за то, что собираюсь ее все-таки не понять, я, мотая головой и бормоча что-то, выскочил за дверь.
   * * *
   Уроки наши на этом не прекратились, я продолжал ходить к Лидии Михайловне. Но теперь она взялась за меня по-настоящему. Она, видимо, решила: ну что ж, французский так французский. Правда, толк от этого выходил, постепенно я стал довольно сносно выговаривать французские слова, они уже не обрывались у моих ног тяжелыми булыжниками, а, позванивая, пытались куда-то лететь.
   - Хорошо, - подбадривала меня Лидия Михайловна. - В этой четверти пятерка еще не получится, а в следующей - обязательно.
   О посылке мы не вспоминали, но я на всякий случай держался настороже. Мало ли что Лидия Михайловна возьмется еще придумать? Я по себе знал: когда что-то не выходит, все сделаешь для того, чтобы вышло, так просто не отступишься. Мне казалось, что Лидия Михайловна все время ожидающе присматривается ко мне, а присматриваясь, посмеивается над моей диковатостью, - я злился, но злость эта, как ни странно, помогала мне держаться уверенней. Я уже был не тот безответный и беспомощный мальчишка, который боялся ступить здесь шагу, помаленьку я привыкал к Лидии Михайловне и к ее квартире. Все еще, конечно, стеснялся, забивался в угол, пряча свои чирки под стул, но прежние скованность и угнетенность отступали, теперь я сам осмеливался задавать Лидии Михайловне вопросы и даже вступать с ней в споры.
   Она сделала еще попытку посадить меня за стол - напрасно. Тут я был непреклонен, упрямства во мне хватало на десятерых.
   Наверное, уже можно было прекратить эти занятия на дому, самое главное я усвоил, язык мой отмяк и за шевелился, остальное со временем добавилось бы на школьных уроках. Впереди годы да годы. Что я потом стану делать, если от начала до конца выучу все одним разом? Но я не решался сказать об этом Лидии Михайловне, а она, видимо, вовсе не считала нашу программу выполненной, и я продолжал тянуть свою французскую лямку. Впрочем, лямку ли? Как-то невольно и незаметно, сам того не ожидая, я почувствовал вкус к языку и в свободные минуты без всякого понукания лез в словарик, заглядывал в дальние в учебнике тексты. Наказание превращалось в удовольствие. Меня еще подстегивало самолюбие: не получалось - получится, и получится - не хуже, чем у самых лучших. Из другого я теста, что ли? Если бы еще не надо было ходить к Лидии Михайловне... Я бы сам, сам...
   Однажды, недели через две после истории с посылкой, Лидия Михайловна, улыбаясь, спросила:
   - Ну а на деньги ты больше не играешь? Или где-нибудь собираетесь в сторонке да поигрываете?
   - Как же сейчас играть?! - удивился я, показывая взглядом за окно, где лежал снег.
   - А что это была за игра? В чем она заключается?
   - Зачем вам? - насторожился я.
   - Интересно. Мы в детстве когда-то тоже играли, Вот и хочу знать, та это игра или нет. Расскажи, расскажи, не бойся.
   Я рассказал, умолчав, конечно, про Вадика, про Птаху и о своих маленьких хитростях, которыми я пользовался в игре.
   - Нет, - Лидия Михайловна покачала головой. - Мы играли в "пристенок". Знаешь, что это такое?
   - Нет.
   - Вот смотри. - Она легко выскочила из-за стола, за которым сидела, отыскала в сумочке монетки и отодвинула от стены стул. Иди сюда, смотри. Я бью монетой о стену. - Лидия Михайловна легонько ударила, и монета, зазвенев, дугой отлетела на пол. Теперь, - Лидия Михайловна сунула мне вторую монету в руку, бьешь ты. Но имей в виду: бить надо так, чтобы твоя монета оказалась как можно ближе к моей. Чтобы их можно было замерить, достать пальцами одной руки. По-другому игра называется: замеряшки. Достанешь, - значит, выиграл. Бей.
   Я ударил - моя монета, попав на ребро, покатилась в угол.
   - О-о, - махнула рукой Лидия Михайловна. - Далеко. Сейчас ты начинаешь. Учти: если моя монета заденет твою, хоть чуточку, краешком, - я выигрываю вдвойне. Понимаешь?
   - Чего тут непонятного?
   - Сыграем?
   Я не поверил своим ушам:
   - Как же я с вами буду играть?
   - А что такое?
   - Вы же учительница!
   - Ну и что? Учительница - так другой человек, что ли? Иногда надоедает быть только учительницей, учить и учить без конца. Постоянно одергивать себя: то нельзя, это нельзя, - Лидия Михайловна больше обычного прищурила глаза и задумчиво, отстранение смотрела в окно. - Иной pas полезно забыть, что ты учительница, - не то такой сделаешься бякой и букой, что живым людям скучно с тобой станет. Для учителя, может быть, самое важное - не принимать себя всерьез, понимать, что он может научить совсем немногому. - Она встряхнулась и сразу повеселела. - А я в детстве была отчаянной девчонкой, родители со мной натерпелись. Мне и теперь еще часто хочется прыгать, скакать, куда-нибудь мчаться, что-нибудь делать не по программе, не по расписанию, а по желанию. Я тут, бывает, прыгаю, скачу. Человек стареет не тогда, когда он доживает до старости, а когда перестает быть ребенком. Я бы с удовольствием каждый день прыгала, да за стенкой живет Василий Андреевич. Он очень серьезный человек. Ни в коем случае нельзя, чтобы он узнал, что мы играем в "замеряшки".
   - Но мы не играем ни в какие "замеряшки". Вы только мне показали.
   - Мы можем сыграть так просто, как говорят, понарошке. Но ты все равно не выдавай меня Василию Андреевичу.
   Господи, что творится на белом свете! Давно ли я до смерти боялся, что Лидия Михайловна за игру на деньги потащит меня к директору, а теперь она просит, чтобы я не выдавал ее. Светопреставление - не иначе. Я озирался, неизвестно чего пугаясь, и растерянно хлопал глазами.
   - Ну что - попробуем? Не понравится - бросим.
   - Давайте, - нерешительно согласился я.
   - Начинай.
   Мы взялись за монеты. Видно было, что Лидия Михайловна когда-то действительно играла, а я только-только примеривался к игре, я еще не выяснил для себя, как бить монетой о стену ребром ли, или плашмя, на какой высоте и с какой силой когда лучше бросать. Мои удары шли вслепую; если бы вели счет, я бы на первых же минутах проиграл довольно много, хотя ничего хитрого в этих "замеряшках" не было. Больше всего меня, разумеется, стесняло и угнетало, не давало мне освоиться то, что я играю с Лидией Михайловной. Ни в одном сне не могло такое присниться, ни в одной дурной мысли подуматься. Я опомнился не сразу и не легко, а когда опомнился и стал понемножку присматриваться к игре, Лидия Михайловна взяла и остановила ее.
   - Нет, так неинтересно, - сказала она, выпрямляясь и убирая съехавшие на глаза волосы. - Играть - так по-настоящему, а то что мы с тобой как трехлетние малыши.
   - Но тогда это будет игра на деньги, - несмело напомнил я.
   - Конечно. А что мы с тобой в руках держим? Игру на деньги ничем другим подменить нельзя. Этим она хороша и плоха одновременно. Мы можем договориться о совсем маленькой ставке, а все равно появится интерес.
   Я молчал, не зная, что делать и как быть.
   - Неужели боишься? - подзадорила меня Лидия Михайловна.
   - Вот еще! Ничего я не боюсь.
   У меня была с собой кой-какая мелочишка. Я отдал монету Лидии Михайловне и достал из кармана свою. Что ж, давайте играть по-настоящему, Лидия Михайловна, если хотите. Мне-то что - не я первый начал. Вадик попервости на меня тоже ноль внимания, а потом опомнился, полез с кулаками. Научился там, научусь и здесь. Это не французский язык, а я и французский скоро к зубам приберу.
   Мне пришлось принять одно условие: поскольку рука у Лидии Михайловны больше и пальцы длиннее, она станет замерять большим и средним пальцами, а я, как и положено, большим и мизинцем. Это было справедливо, и я согласился.
   Игра началась заново. Мы перебрались из комнаты в прихожую, где было свободнее, и били о ровную дощатую заборку. Били, опускались на колени, ползали но полу, задевая друг друга, растягивали пальцы, замеряя монеты, затем опять поднимаясь на ноги, и Лидия Михайловна объявляла счет. Играла она шумно: вскрикивала, хлопала в ладоши, поддразнивала меня - одним словом, вела себя как обыкновенная девчонка, а не учительница, мне даже хотелось порой прикрикнуть. Но выигрывала тем не менее она, а я проигрывал. Я не успел опомниться, как на меня набежало восемьдесят копеек, с большим трудом мне удалось скостить этот долг до тридцати, но Лидия Михайловна издали попала своей монетой на мою, и счет сразу подскочил до пятидесяти. Я начал волноваться. Мы договорились расплачиваться по окончании игры, но, если дело и дальше так пойдет, моих денег уже очень скоро не хватит, их у меня чуть больше рубля. Значит, за рубль переваливать нельзя - не то позор, позор и стыд на всю жизнь.
   И тут я неожиданно заметил, что Лидия Михайловна и не старается вовсе у меня выигрывать. При замерах ее пальцы горбились, не выстилаясь во всю длину, - там, где она якобы не могла дотянуться до монеты, я дотягивался без всякой натуги. Это меня обидело, и я поднялся.
   - Нет, - заявил я, - так я не играю. Зачем вы мне подыгрываете? Это нечестно.
   - Но я действительно не могу их достать, - стала отказываться она. - У меня пальцы какие-то деревянные.
   - Можете.
   - Хорошо, хорошо, я буду стараться.
   Не знаю, как в математике, а в жизни самое лучшее доказательство - от противного. Когда на следующий день я увидел, что Лидия Михайловна, чтобы коснутся монеты, исподтишка подталкивает ее к пальцу, я обомлел. Взглядывая на меня и почему-то не замечая, что я прекрасно вижу ее чистой воды мошенничество, она как ни в чем не бывало продолжала двигать монету.
   - Что вы делаете? - возмутился я.
   - Я? А что я делаю?
   - Зачем вы ее подвинули?
   - Да нет же, она тут и лежала, - самым бессовестным образом, с какой-то даже радостью отперлась Лидия Михайловна ничуть не хуже Вадика или Птахи.
   Вот это да! Учительница, называется! Я своими собственными глазами на расстоянии двадцати сантиметров видел, что она трогала монету, а она уверяет меня, что не трогала, да еще и смеется надо мной. За слепого, что ли, она меня принимает? За маленького? Французский язык преподает, называется. Я тут же напрочь забыл, что всего вчера Лидия Михайловна пыталась подыграть мне, и следил только за тем, чтобы она меня не обманула. Ну и ну! Лидия Михайловна, называется.
   В этот день мы занимались французским минут пятнадцать-двадцать, а затем и того меньше. У нас появился другой интерес. Лидия Михайловна заставляла меня прочесть отрывок, делала замечания, пв замечаниям выслушивала еще раз, и мы не мешкая переходили к игре. После двух небольших проигрышей я стал выигрывать. Я быстро приловчился к "замеряшкам", разобрался во всех секретах, знал, как и куда бить, что делать в роли разыгрывающего, чтобы не подставить свою монету под замер.
   И опять у меня появились деньги. Опять я бегал на базар и покупал молоко - теперь уже в мороженых кружках. Я осторожно срезал с кружка наплыв сливок, совал рассыпающиеся ледяные ломтики в рот и, ощущая во всем теле их сытую сладость, закрывал от удовольствия глаза. Затем переворачивал кружок вверх дном и долбил ножом сладковатый молочный отстой. Остаткам позволял растаять и выпивал их, заедая куском черного хлеба.
   Ничего, жить можно было, а в скором будущем, как залечим раны войны, для всех обещали ч счастливое время.
   Конечно, принимая деньги от Лидии Михайловны, я чувствовал себя неловко, но всякий раз успокаивался тем, что это честный выигрыш. Я никогда не напрашивался на игру, Лидия Михайловна предлагала ее сама. Отказываться я не смел. Мне казалось, что игра доставляет ей удовольствие, она веселела, смеялась, тормошила меня.
   Знать бы нам, чем это все кончится...


   ...Стоя друг против друга на коленях, мы заспорили о счете. Перед тем тоже, кажется, о чем-то спорили.
   - Пойми ты, голова садовая, - наползая на меня и Размахивая руками, доказывала Лидия Михайловна, - зачем мне тебя обманывать? Я веду счет, а не ты, я лучше знаю. Я трижды подряд проиграла, а перед тем была "чика".
   - "Чика" не считово.
   - Почему это не считово?
   Мы кричали, перебивая друг друга, когда до нас донесся удивленный, если не сказать, пораженный, но твердый, звенящий голос:
   - Лидия Михайловна!
   Мы замерли. В дверях стоял Василий Андреевич.
   - Лидия Михайловна, что с вами? Что здесь происходит?
   Лидия Михайловна медленно, очень медленно поднялась с колен, раскрасневшаяся и взлохмаченная, и, пригладив волосы, сказала:
   - Я, Василий Андреевич, надеялась, что вы постучите, прежде чем входить сюда.
   - Я стучал. Мне никто не ответил. Что здесь происходит? объясните, пожалуйста. Я имею право знать как директор.
   - Играем в "пристенок", - спокойно ответила Лидия Михайловна.
   - Вы играете на деньги с этим?.. - Василий Андреевич ткнул в меня пальцем, и я со страху пополз за перегородку, чтобы укрыться в комнате. - Играете с учеником?! Я правильно вас понял?
   - Правильно.
   - Ну, знаете... - Директор задыхался, ему не хватало воздуха. - Я теряюсь сразу назвать ваш поступок. Это преступление. Растление. Совращение. И еще, еще... Я двадцать лет работаю в школе, видывал всякое, но такое...
   И он воздел над головой руки.
   * * *
   Через три дня Лидия Михайловна уехала. Накануне она встретила меня после школы и проводила до дому.
   - Поеду к себе на Кубань, - сказала она, прощаясь. - А ты учись спокойно, никто тебя за этот дурацкий случай не тронет. Тут виновата я. Учись, - она потрепала меня по голове и ушла.
   И больше я ее никогда не видел.
   Среди зимы, уже после январских каникул, мне пришла на школу по почте посылка. Когда я открыл ее, достав опять топор из-под лестницы, - аккуратными, плотными рядами в ней лежали трубочки макарон. А внизу в толстой ватной обертке я нашел три красных яблока.
   Раньше я видел яблоки только на картинках, но догадался, что это они.
   1973