среда, 18 сентября 2013 г.

Михаил Нестеров. Воспоминания о Левитане из книги "Давние дни"



"Говорить о Левитане мне всегда приятно, но и грустно. Подумать только: ведь он был лишь годом старше меня, а я как-никак еще работаю. Работал бы и Левитан, если бы "злая доля", ранняя смерть не отняла бы у нас, всех знавших и любивших его, всех старых и новых почитателей его таланта, - чудесного художника-поэта. Сколько дивных откровений, сколько не замеченного никем до него в природе показал бы людям его зоркий глаз, его большое чуткое сердце. Левитан был не только прекрасным художником - он был верным товарищем-другом, он был настоящим полноценным человеком.

Мои воспоминания о нем идут с давно минувших лет. Первая встреча наша, первое знакомство, а потом и близость произошли шестьдесят с лишком лет назад в Московском Училище живописи и ваяния.

Много, много воды утекло с тех пор, но Левитан стоит передо мной, как будто бы я только расстался с ним. Школьная пора, ученические выставки, потом годы нашего передвижничества и, наконец, совместное наше участие на выставках "Мира искусства" первого периода этих выставок. Вот какие этапы пройдены нами вместе. Путь наш шел одной большой дорогой, но разными тропами.

Была весна нашей жизни, мне было шестнадцать, Левитану семнадцать лет. Московская школа живописи переживала лучшую свою пору. Яркая, страстная личность Перова налагала свой резкий отпечаток на жизнь нашей школы, ее пульс бился ускоренно. В те годы в школе вместе с Перовым работали большие дарования. В числе наших учителей был знаменитый рисовальщик Евграф Сорокин, академическая программа которого "Ян Усмович" (ее очень недостает в Русском музее) давала повод А. А. Иванову ожидать от Сорокина первоклассного мастера. В фигурном классе был Прянишников, в пейзажной мастерской Саврасов и др. Тогда у Перова зародилась мысль об ученической выставке, а в Петербурге Крамской и еще полные сил передвижники призывали художников послужить родному искусству.

Я узнал Левитана юношей, каким тогда был и сам. На редкость красивый, изящный мальчик-еврей был похож на тех мальчиков итальянцев, кои, бывало, с алым цветком в кудрявых волосах встречали форестьери на старой Санта Лючия Неаполя или на площадях Флоренции, где-нибудь у Санта Мария Новелла. Юный Левитан обращал на себя внимание и тем, что тогда уже слыл в школе за талант.
Одетый донельзя скромно, в какой-то клетчатый поношенный пиджак, коротенькие штанишки, он терпеливо ждал, когда более удачливые товарищи, насытясь у "Моисеича" расходились по классам; тогда и Левитан застенчиво подходил к "Моисеичу", чтобы попросить доброго старика подождать старый долг (копеек 30) и дать ему вновь пеклеванник с колбасой и стакан молока. В то время это был его обед и ужин.
Левитан сильно нуждался, про него ходило в школе много удивительных, странных рассказов. Говорили о его большом даровании и о великой его нужде. Сказывали, что он не имел иногда и ночлега. Бывали случаи, когда Исаак Левитан после вечерних классов незаметно исчезал, прятался в верхнем этаже огромного старого дома Юшкова, где когда-то, при Александре I, собирались масоны, а позднее этот дом смущал московских обывателей "страшными привидениями".
Вот здесь-то, юный Левитан, выждав последний обход опустелого училища солдатом Землянкиным, прозванным Нечистая сила, оставался один коротать ночь в тепле, оставался долгий зимний вечер и долгую ночь с тем, чтобы утром, натощак, начать день мечтами о нежно любимой природе. Проходило много дней и ночей; страх, горе, обиды сменялись восторгом и радостью.

Талант в самом деликатном возрасте своем встретился с жесткой нуждой. Бедность - спутница больших истинных дарований... А дарование Левитана было несомненным. В этом нам служит порукой его наследство, все то, что он оставил своей родине, что хранится в наших музеях, все дивные ландшафты, проникнутые то тоской-печалью, то лучом радостной надежды и солнцем.

Правда, солнце не часто светит на его картинах, по если светит, то и греет и дает отраду усталому сердцу. Завязалась борьба на долгие годы: победителем вышел талант - нужда, зависть, недоброжелательство отступили, но увы - враг более сильный и мрачный подстерег и убил его.


В школьные годы Левитан числился и работал в так называемой саврасовской мастерской. Там работал ряд талантливых учеников. Их объединял умный, даровитый, позднее погибший от несчастной своей страсти к вину Алексей Кондратьевич Саврасов, автор прославленной картины "Грачи прилетели". Надежды всей школы были обращены на пылкого, немного Дон-Кихота, Сергея Коровина и юных Костю Коровина и Исаака Левитана. Мастерская Саврасова была окружена особой таинственностью, там священнодействовали, там уже писали картины, о чем шла глухая молва среди непосвященных. Саврасовская мастерская должна была поддержать славу первой ученической выставки.

Левитану давалось все легко, тем не менее, работал он упорно, с большой выдержкой. Как-то он пришел к нам в натурный класс и написал не обязательный для пейзажистов этюд голого тела, написал совершенно по-своему в два-три дня, хотя на это полагался месяц. Вообще Левитан работал быстро, скоро усваивая то, на что другие тратили немало усилий. Первая ученическая выставка показала, что таится в красивом юноше. Его неоконченный "Симонов монастырь", взятый с противоположного берега Москвы-реки, приняли как некое откровение. Тихий покой летнего вечера был передан молодым собратом нашим прекрасно. К. Коровин поставил осенний пейзаж, давший тогда уже право ждать, что Костя будет отличным живописцем. На одной из последующих ученических выставок П. М. Третьяков приобрел в галерею небольшую картинку Левитана "Просека" ("Осенний день. Сокольники"), где идущую по дороге женскую фигуру приписал наш приятель, наш общий товарищ Николай Павлович Чехов, брат Антона Павловича. Подобные случаи сотрудничества художников в те времена бывали нередко: сказывали, что пейзажные фоны на "Охотниках на привале" и "Птицелове" Перова написаны были Саврасовым, а медведи на шишкинском "Утре в сосновом лесу" Савицким, на марине же Айвазовского Пушкин приписан Репиным.

Успех Левитана на ученических выставках принес ему немало огорчений: не только Сальери, но и Моцарты тех дней, да и поздней, не свободны были от чувства зависти к большому таланту молодого собрата. Но миновали тяжелые дни, работы Левитана стали охотно приобретать не задорого любители-москвичи. П.М. Третьяков не выпускал Левитана из своего поля зрения. К этому времени нужно отнести так называемый "останкинский период" жизни художника, когда он работал с огромной энергией, изучал ландшафт в его деталях, в мельчайших подробностях. Одновременно он страстно увлекался охотой. Если он не сидел часами на этюдах, то бродил с ружьем и со своей Вестой по окрестностям Останкина. По зимам он кочевал по меблирашкам, набитым всяким людом. Последними из таких шамбр-гарни были номера "Англия" на Тверской. Там часто мы виделись с ним; там в те дни жил, еще холостяком, наш общий любимец Алексей Степанович Степанов, Степочка, как все его звали, лучший после Серова анималист, выставка произведений которого так была бы желательна теперь. Помню я зимнюю ночь, большой, как бы приплюснутый номер в три окна на улицу - с неизбежной перегородкой. Тускло горит лампа, два-три мольберта с начатыми картинами, от них ползут тени по стенам, громоздятся к потолку... За перегородкой изредка тихо стонет больной. Час поздний. Заходят проведать больного приятели. Они по очереди дежурят у него. Как-то в такой поздний час зашел проведать Левитана молодой, только что кончивший курс врач, похожий на Антона Рубинштейна. Врач этот был Антон Павлович Чехов...


Левитан поправился, и чуть ли не в эту же весну он уехал в Крым; был очарован красотами южной природы морем, цветущим миндалем. Элегические мотивы древней Тавриды с ее опаловым морем, задумчивыми кипарисами, с мягким очертанием гор как нельзя больше соответствовали нежной, меланхолической натуре художника. Вернувшись в Москву, Левитан поставил свои крымские этюды на Периодическую выставку, в то время наиболее популярную после Передвижной. Этюды были раскуплены в первые же дни, и, надо сказать, что до их появления никто из русских художников так не почувствовал, не воспринял нашу южную природу с ее морем задумчивыми кипарисами, цветущим миндалем и всей элегичностью древней Тавриды. Левитан как бы первый открыл красоты южного берега Крыма. Он имел тогда совершенно исключительный успех, дарование его стало неоспоримым.

Затем следовал ряд лет, проведенных на Волге, в Плёсе. Там искусство Левитана окрепло, получило свою особую физиономию.

Совершенно новыми приемами и большим мастерством поражали нас этюды и картины, что привозил в Москву Левитан с Волги. Там, после упорных трудов, был окончен "Ветреный день" с нарядными баржами на первом плане. Этот этюд-картина нелегко дался художнику. В конце концов "Ветреный день" был окончен, и может быть, ни одна картина, кроме репинских "Бурлаков", не дает такой яркой, точной характеристики Волги.
Левитан, вдумчивый по природе, ищущий не только внешней "похожести", но и глубокого, скрытого смысла, так называемых "тайн природы", ее души, шел быстрыми шагами вперед и как живописец. Техника его росла, он стал большим мастером. Все трудности так называемой "фактуры" он усваивал легко и свободно. Глаз у него был верный, рисунок точный. Левитан был "реалист" в глубоком, непреходящем значении этого слова: реалист не только формы, цвета, но и духа темы, нередко скрытой от нашего внешнего взгляда. Он владел, быть может, тем, чем владели большие поэты, художники времен Возрождения, да и наши - Иванов, Суриков и еще весьма немногие.

Плёс и последующие за ним годы - жизнь в Тверской губернии - были самыми богатыми и плодотворными в его короткой жизни. В те годы, когда Исаак Ильич, еще здоровый, возвращался осенью в Москву, мы, его друзья-приятели, да и почитатели, устремлялись к нему в "Англию", а позднее в морозовскую мастерскую и любовались там на содеянное им. Завистливые голоса притихали.

Появился П.М.Третьяков, выполнявший в те времена огромную миссию собирателя русской живописи не ради своей утехи, а на пользу общую, на разумное просвещение русского общества, русского народа. Бывало, в декабре, когда художники всех толков потянутся через Москву в Питер к выставкам, - начнутся паломничества Павла Михайловича по мастерским, по квартирам, комнатам-меблирашкам, где проживал наш брат-художник. Обычно по утрам к одному из таких счастливцев подъезжали большие крытые сани - из тех, в каких езжали доктора с большой практикой или те, кому удалось жениться, как федотовскому майору; такие крытые сани с медвежьей полостью вез большой сытый конь, на козлах сидел солидной наружности кучер, словом, все было добротное. В таких санях совершал свои наезды к художникам наш тишайший Павел Михайлович Третьяков.



Неторопливо вылезал он из саней, тихо звонил у подъезда или стучался у дверей, ему отворяли. Входил высокий, старого письма, человек, в длинной барашковой шубе, приветливо здоровался, целуясь, по московскому обычаю, троекратно с встречавшим хозяином и, приглашаемый им, входил в мастерскую. Просил показать, что приготовлено к выставке (у москвичей - к Передвижной). Садился, долго смотрел, вставал, подходил близко, рассматривал подробности.
И не всегда сразу приступал к делу, а бывало и так, что посмотрит-посмотрит, да и заговорит о постороннем. Всякое бывало.
Начинал свой объезд Павел Михайлович со старших - с В.М.Васнецова, Сурикова, Поленова, Прянишникова, Влад.Маковского, потом доходил и до нас, младших: Левитана, Архипова, меня, К.Коровина, Пастернака, Аполлинария Васнецова и других. Если объезд начинался с Левитана, тогда тот, немедленно по отбытии Павла Михайловича, извещал остальных приятелей о результатах визита.

Редкий год Третьяков не брал чего-либо из новых работ Левитана для своей галереи, потому сейчас Государственная Третьяковская галерея имеет лучшее собрание "левитанов".


Серия волжских этюдов и картин послужила основой настоящей известности Левитана. О нем говорят, его любят, ему живется хорошо. Он близко сходится с семьей Чехова, дружит с Антоном Павловичем, таким же тонким русским поэтом, как и он сам. Левитан неустанно работает над собой, своим образованием, развитием. Его ум, склонный к созерцанию живущего в мире, помогает ему отыскивать верные пути к познанию сложной жизни природы.

Мои симпатии к чудесному художнику были давние: с первых дней знакомства я любовался живым, ярким талантом его, отвечавшим мне некоторым сходством понимания смысла нашей русской природы. Мы оба по своей натуре были лирики, мы оба любили видеть природу умиротворенной; конечно, это не значило, что я не видел и не ценил в творчестве Левитана иных мотивов, более или менее драматических, или его романтики ("Над вечным покоем"). Я любил его "Омут", как нечто пережитое автором и воплощенное в реальные формы драматического ландшафта. Любил и популярную Владимирку, равноценную по замыслу и по совершенству исполнения. "Владимирка" может быть смело названа русским историческим пейзажем, коих в нашем искусстве немного. Со времен стародавних, не одну сотню лет, до самого того времени, как от Москвы до Нижнего Новгорода прошла "чугунка", - по Владимирке гнали этапом ссыльных, как политических, так и уголовных. Народ наш жалостно называл их "несчастненькими" и охотно по пути их следования подавал им милостыню, как деньгами, так и "натурой". В Нижнем ссыльных сажали на особые баржи, покрашенные в хмурый желтый цвет. Баржи брал на буксир такой же хмурый, с белой каймой на черной трубе пароход. То были пароходы пермяков Колчиных. Вот такой пароход не спеша и тащил свой груз - сперва по Волге, потом Камой до самой Перми, а там дальше партия следовала через Урал то водой, то пешой, до самих далеких и суровых окраин Сибири. Бывало - лет шестьдесят тому назад и поболе, - по пути из Уфы до Нижнего встретишь не один такой пароход с белой каймой на трубе, с железом обитой баржей— и не раз сожмется сердце, глядя на медленно и неуклонно "бегущие" колчинские пароходы с их человеческим грузом "несчастненьких", жадно выглядывавших через железные решетки небольших окон баржи на волю, на широкую Волгу, на суровую Каму, на яркое солнце днем, на мириады звезд ночью... В левитановской "Владимирке" сочеталась историческая правда с совершенным исполнением - и картина эта останется одной из самых зрелых, им написанных.

Годы шли. Росла известность Левитана, росла любовь к нему общества. Левитан уже передвижник, хотя и признанный, но не любимый, как и мы, его сверстники, Константин Коровин, Серов и я. Мы - пасынки передвижников. Как это случилось, что я и Левитан, которые в ранние годы были почитателями передвижников, позднее очутились у них в пасынках? Несомненно, мы стали тяготеть к новому движению, кое воплотилось в "Мире искусства" с Сергеем Дягилевым и Александром Бенуа во главе. Среди передвижников к тому времени остались нам близкими Суриков, Виктор Васнецов и Репин, да кое-кто из сверстников.

В те годы каждое появление картины Левитана было его торжеством. Вокруг него создалась целая школа "маленьких Левитанов". Счастье становилось на его сторону, ибо он был признанный мастер. Имел удобную, с верхним светом мастерскую, построенную одним из Морозовых для себя и уступленную Левитану. В этой мастерской были написаны почти все лучшие картины художника, потом составившие его славу. В этой мастерской одно лишь огорчало Исаака Ильича - его картины, попадая в случайные, часто худшие условия выставочных зал, в них проигрывали, и невольно вспоминался спартанец Суриков, написавший своих "Стрельцов", по словам Стасова, "под диваном". Перед нами Левитан, признанный, любимый. С него пишет прекрасный, очень похожий портрет Серов, лепит тогда еще молодой скульптор Трубецкой статуэтку, и все же Левитана надо назвать "удачливым неудачником". Что тому причиной? Его ли темперамент, романтическая натура или что еще, но художник достиг вершины славы именно в тот час, когда незаметно подкралась к нему тяжелая болезнь (аневризм сердца). Известный тогда врач профессор Остроумов не скрыл от Исаака Ильича опасности для его жизни. И потянулись дни, месяцы в постоянной тревоге, переходы от надежды к отчаянью.


Перед нами Левитан, признанный, любимый. С него пишет прекрасный, очень похожий портрет Серов, лепит тогда еще молодой скульптор Трубецкой статуэтку, и все же Левитана надо назвать "удачливым неудачником". Что тому причиной? Его ли темперамент, романтическая натура или что еще, но художник достиг вершины славы именно в тот час, когда незаметно подкралась к нему тяжелая болезнь (аневризм сердца). Известный тогда врач профессор Остроумов не скрыл от Исаака Ильича опасности для его жизни. И потянулись дни, месяцы в постоянной тревоге, переходы от надежды к отчаянью.

Последние годы - два-три - Левитан работал под явной угрозой смерти, вызывавшей в нем то упадок духа, то страстный небывалый подъем творческих сил. Натура Левитана, страстная, кипучая, его темперамент мало способствовали тому, чтобы парализовать болезнь, чтобы можно было оттянуть развязку. Левитан и шел к этой развязке неуклонно... Предчувствие неминуемого конца заставляло его спешить жить, работать - и он жил и работал со всем свойственным ему увлечением. Он спешил насладиться жизнью ему так скупо отпущенной, спешил налюбоваться красотами природы, такой непоказной у нас, но полной сокровенных тайн, доступных лишь тем немногим избранникам, к коим принадлежал Левитан.

Так подходила к своему закату жизнь славного художника. Эта жизнь прошла почти вся на моих глазах. Красивый, талантливый юноша, потом нарядный, интересный внешне и внутренне человек, знавший цену красоте, понимавший в ней толк, плененный сам и пленявший ею нас в своих произведениях. Появление его вносило аромат прекрасного - он носил его в себе. И женщины, более чуткие к красоте, не были равнодушны к этому "удачливому неудачнику". Ибо что могло быть более печальным - иметь чудный дар передавать своею кистью самые неуловимые красоты природы и в самый расцвет своего таланта очутиться на грани жизни и смерти. Левитан это чувствовал и всем существом своим судорожно цеплялся за жизнь, а она быстро уходила от него. В эти последние годы жизни Исаака Ильича, наезжая в Москву, я часто виделся с ним. В это время мы обменялись этюдами. Лучший из них находится в Уфимском музее, коего я был основателем, подарив в 1913 году родному городу все свое собрание картин и этюдов моих современников. Помню, как Левитан, узнав о моем приезде, спустился из своей мастерской, изнеможенный, усталый, но великолепный, в нарядном бухарском золотисто-пестром халате, с белой чалмой на голове - таким он мог бы позировать и Веронезу для "Брака в Кане Галилейской". Появление Левитана в Большом театре, красивого своей серьезной восточной красотой, останавливало на себе внимание многих, и не одно сердечко, полагаю, билось тогда трепетно, учащенно...


В эти последние годы жизни Исаака Ильича, наезжая в Москву, я часто виделся с ним. В это время мы обменялись этюдами. Лучший из них находится в Уфимском музее, коего я был основателем, подарив в 1913 году родному городу все свое собрание картин и этюдов моих современников. Помню, как Левитан, узнав о моем приезде, спустился из своей мастерской, изнеможенный, усталый, но великолепный, в нарядном бухарском золотисто-пестром халате, с белой чалмой на голове - таким он мог бы позировать и Веронезу для "Брака в Кане Галилейской". Появление Левитана в Большом театре, красивого своей серьезной восточной красотой, останавливало на себе внимание многих, и не одно сердечко, полагаю, билось тогда трепетно, учащенно...

Последнее мое свидание с Исааком Ильичом было весной 1900 года, месяца за два-три до его смерти. Как всегда, попав в Москву, я зашел к нему. Он чувствовал себя бодрее, мы говорили о делах искусства, о передвижниках и о "мирискусниках". Нам было ясно, что ни там, ни тут мы были не ко двору. На Передвижной многое нам было не по душе, не лучше было дело и у Дягилева: мы оба были "москвичами", дягилевцы были "петербуржцы"; быть может, это, а быть может, и еще кое-что другое, трудно уловимое, отделяло нас от "Мира искусства" с его "тактическими" приемами и соображениями... Мы очень ценили и понимали, что появление великолепного Сергея Павловича и его "Мира искусства" было необходимо. В первый его период мы были на его стороне, позднее же из нас, москвичей, вошедших в ряды "Мира искусства", до конца остался там лишь Перов. Не раз приходило нам в голову уйти из обоих обществ, создать нечто самостоятельное, привлечь к делу наиболее даровитых молодых наших собратьев, а если бы таковые с нами не пошли - устраивать самостоятельные периодические выставки картин Левитана и Нестерова. Но и этому не суждено было осуществиться: летом умер Левитан, и я недолго оставался в передвижниках и мирискусниках.

Возвращаюсь к последней нашей встрече с Левитаном. В дружеской беседе мы провели вечер, и когда я собрался уходить, то Исаак Ильич вздумал проводить меня до дому. Была чудесная весенняя ночь. Мы тихо пошли по бульварам, говорили, о судьбах любимого нами дела. Воскресали воспоминания юности, пройденного нами пути жизни. Тихая звездная ночь как бы убаюкивала все старое, горькое в нашей жизни, смягчала наши души, вызывала надежды к жизни, к счастью. Поздно простились мы, скрепив эту памятную ночь поцелуем, и поцелуй этот был прощальным. Летом того же 1900 года, во время Всемирной выставки в Париже, как-то захожу в наш Русский отдел и вижу на рамках левитановских картин черный креп. Спешу в комиссариат, там узнаю, что получена телеграмма: Левитан скончался от разрыва сердца в Москве. Наше искусство потеряло великолепного художника-поэта, я - друга, верного, истинного. Он первым приходил ко мне, когда из Киева или Уфы проездом останавливался я в Москве, чтобы посмотреть картины в рамах перед отправкой их в Петербург на выставки. От него, Исаака Ильича, я слышал отзывы совершенно искренние, нелицемерные, советы дельные, ценные. Левитан показал нам то скромное и сокровенное, что таится в каждом русском пейзаже, его душу, его очарование. И вот сейчас, по прошествии сорока лет, образ его стоит передо мной цельный, неизменный, прекрасный. Я, как и в молодости, люблю его искусство, чту его память.


Возвращаюсь к последней нашей встрече с Левитаном. В дружеской беседе мы провели вечер, и когда я собрался уходить, то Исаак Ильич вздумал проводить меня до дому. Была чудесная весенняя ночь. Мы тихо пошли по бульварам, говорили, о судьбах любимого нами дела. Воскресали воспоминания юности, пройденного нами пути жизни. Тихая звездная ночь как бы убаюкивала все старое, горькое в нашей жизни, смягчала наши души, вызывала надежды к жизни, к счастью. Поздно простились мы, скрепив эту памятную ночь поцелуем, и поцелуй этот был прощальным. Летом того же 1900 года, во время Всемирной выставки в Париже, как-то захожу в наш Русский отдел и вижу на рамках левитановских картин черный креп. Спешу в комиссариат, там узнаю, что получена телеграмма: Левитан скончался от разрыва сердца в Москве. Наше искусство потеряло великолепного художника-поэта, я - друга, верного, истинного. Он первым приходил ко мне, когда из Киева или Уфы проездом останавливался я в Москве, чтобы посмотреть картины в рамах перед отправкой их в Петербург на выставки. От него, Исаака Ильича, я слышал отзывы совершенно искренние, нелицемерные, советы дельные, ценные. Левитан показал нам то скромное и сокровенное, что таится в каждом русском пейзаже, его душу, его очарование. И вот сейчас, по прошествии сорока лет, образ его стоит передо мной цельный, неизменный, прекрасный. Я, как и в молодости, люблю его искусство, чту его память.

Иногда весной, когда цветет сирень, заходим мы с женой на Дорогомиловское кладбище навестить наших ушедших друзей, оттуда идем на соседнее старое еврейское кладбище, идем по аллее от ворот прямо, прямо, и там, в конце, налево, за оградой, стоит забытый скромный черный памятник, под ним покоится чудный художник-поэт Исаак Левитан. Мы прибираем сор, что накопился за осень и зиму, приводим могилу в порядок. Жасмин, посаженный кем-то у могилы, не цветет еще; придет пора, зацветет и жасмин - быть может, к вечеру где-нибудь близко защелкает соловей... Оживет природа, которую так нежно любил художник. В наши дни кладбище бывшего Новодевичьего монастыря зовется "Некрополем", там усыпальница многих выдающихся сынов нашей родины. Туда перенесены останки славных. Там лежат Гоголь, Языков, Хомяков, там и Чехов, друг Левитана, много артистов, художников нашли там свой покой. И вот думается, сейчас, пока еще не поздно, следовало бы перенести прах Левитана в наш "Некрополь"…